Нахид - Шахрияр Замани

Каждый день передают новости о бегстве того или иного деятеля режима – и эти новости заставляют меня дрожать. Я очень беспокоюсь о маме. Если Бахрами и правда объявится в Америке, её удар хватит. И Асгар мало чем может помочь: бедняга сказал, что его отстранили от работы за арест Хушанга. Я порасспрашивала Асгара об отце, и он рассказал мне следующее: «Я это слышал от моей мамы. Она говорила, что хадж Исмаил, подобрав подкидыша, предпочёл избежать пересудов и однажды ночью уехал в Кербелу, прожил там целый год. После смерти Зарин-Тадж – супруги хадж Исмаила – отец и сын жили душа в душу, пока не пришла пора влюблённости дяди Парвиза. Хадж Исмаил не давал согласия, но дядя настоял на своём. Потом, как ты сама знаешь, всё сгорело в этом огне. Жена дяди после этих событий, не имея настоящей поддержки, вынуждена была эмигрировать».

…Доктор Шабих, где ты? Очень тяжко мне, и нужно бы поболтать с тобой. За эти несколько дней я его забыла напрочь. Такой вихрь захватил меня, что для Шабиха не осталось места. Я не могу сосредоточиться. Я наделала ошибок и легко упустила хорошие шансы. Я не должна была тогда отклонять предложение Ширази. Что говорил мне разум? Если Пэжман одним жестом смог вернуть Бахрами в Тегеран, значит, нужды в Ширази не было. А теперь мне стыдно попросить его. Да, но ведь Бахрами бежал! Но, помимо всего этого, – а что думает сам Ширази? Не добившись ни одного результата, я скажу: помогайте, мол, мне! Однако сказать ему будет не вредно. Будь что будет! И я говорю:

– Хадж-ага Ширази, мы недавно разговаривали в хосейние, вы помните?

Улыбнувшись, он отвечает:

– Наше время, как видно, вышло, и настала пора уступать поле боя молодым. Вначале, когда женщины стали участвовать в демонстрациях, мне это не очень понравилось. Пока я не увидел – собственными глазами, – что шах больше боится именно их. А я, честно говоря, не учил свою дочь, которая сама уже давно взрослая, настаивать на своих правах. Я ей говорил: какие бы трудности и проблемы у тебя ни возникли, приходи с ними ко мне.

– Вы сейчас на меня намекаете?! Но у меня фактически пустые руки, я ничего не добилась.

– Я просто жалуюсь вам на жизнь. Вы тоже немалый вклад внесли. То, что вы бросили вызов насилию, само по себе ценно.

Мои положительные качества и раньше замечали, но своими ушами я слышу похвалу не так часто.

– Если бы среди мужчин, – отвечаю я, – не было хотя бы нескольких очень достойных, таких, как вы, и Хоршид-хан, и хадж Исмаил, то где бы мы были и что бы смогли поделать?!

– Ваш партнёр не помог вам в деле об убийстве отца?!

– Нет, мы столкнулись с трудностями.

– Этот тип в Тегеране?

– Дай Бог, чтобы был в Иране. Он принял решение бежать. И я потеряла всякую надежду.

Господин Ширази делает глубокий вдох и отвечает:

– Надежду не нужно терять. Ты сейчас борешься с режимом, который давал звания и должности людям наподобие убийцы твоего отца. Но если не создавать для тирании сладкой жизни, то она не будет всесильной.

– Я при этом осталась без отца, – говорю я, заплакав. – В чужой стране, хорошей жизни не знала…

Он проводит рукой по своей длинной, сплошь белой бороде и говорит:

– Ширази давно в трауре. Вот уже десять лет, как я скорблю по единственному сыну, погибшему в дорожно-транспортном происшествии, – причём тот водитель скрылся, подлец. А я ведь не был бы человеком, если бы не простил его. Стоило ему сказать: именем всех святых, простите мне мою вину, – и я ответил бы: иди с миром. Но он не повинился – и я как обожжённый с тех пор.

– Примите мои соболезнования. Я не хотела вас огорчать.

– Нет, девочка моя. Я поделился с тобой. При всём сказанном, ты сегодня постарайся сделать твою работу, во имя того, чтобы ещё одна Нахид не осиротела. И чтобы ещё один убийца не остался безнаказанным. Отец твой сейчас молится за тебя.

Мы уже въехали в город, и Ширази добавляет:

– Если сегодня мы вернёмся не с пустыми руками, это будет громадным достижением. У меня сейчас светло на душе. Вчера вечером согласовывал этот план с хадж-агой Моровватом, и он сказал, что культурное наследие – вопрос чести и достоинства столь долго угнетаемой страны. Нельзя, чтобы богатства отцов и дедов попали в иностранные руки. А я ему ответил, что всё это – благодаря мужеству госпожи специалиста. Нам откуда было знать, что существует такая вилла!

Чёрная рука сжимает мне горло. Те люди, которые казались мне некультурными и необразованными, которые, возможно, в глаза не видели этих предметов, заботятся об их сохранении. А я, которая училась этому, связалась с ворами, ибо думала только о личной мести. И если Пэжман наложит лапу на что-то очень ценное, то я не прощу этого себе до конца жизни.

Вот уже полчаса мы кружим по улицам. На одном из проспектов я обрадовалась: вот-вот прибудем на виллу Пэжмана. Но по ошибке свернули не в ту боковую улицу и заблудились. Ширази говорит:

– Так не пойдёт. Здесь все улицы похожи. Вы должны вспомнить точно.

Я совершенно растерялась. Улицы все как одна, и нет приметного магазина или ресторана. Ширази начинает молиться. Я вспоминаю Хоршид-хана. В тот вечер, когда мы поехали домой к Хатун, мы тоже заблудились в нижнем городе. И Хоршид сказал: «Всякий раз, когда я ищу потерянное, я повторяю молитву сто раз и тогда нахожу». Я пошутила тогда: «Почему же именно сто раз?» Он не ответил, но дом Хатун мы в конце концов нашли. И тут я вскрикиваю:

– Вспомнила! На улице, где вилла Пэжмана, была траурно убранная комната. Видимо, там кто-то умер.

Я увидела улыбку Ширази – и после этого могу уже спокойно умереть. Он сказал:

– Это то, что нужно. Будь благословенно то молоко, которым тебя вскормили.

Он останавливает пикап, чуть-чуть не доехав до виллы Пэжмана. Тут была особым образом украшенная комната, которой сейчас уже нет, но остались чёрные полотнища с надписями. Умерший был ребёнком. Парни сзади притихли. Они сидят в кузове и больше не выкрикивают лозунгов. Ширази глушит двигатель и что-то говорит.

– Пойдёмте, чего же мы ждём? – не понимаю я. А он с улыбкой отвечает:

– Вы сделали