Нахид - Шахрияр Замани

Я смотрю на него в полном недоумении:

– Вы меня вежливо отправляете прочь? Но я никогда не останавливаюсь на полдороге. Кроме того, я знаю там ходы и выходы, а ещё, как вы отличите ценные предметы от неценных?

Ширази прикладывает правую руку к груди и отвечает:

– С этой виллой у нас разговор будет долгим. Во-первых, надо определить, сколько внутри народу и чем они вооружены. Во-вторых – и это важнее – у нас к вам есть другая большая просьба.

– Всё равно вы меня выпроваживаете.

– Нет, девочка моя, не так. Но вы должны сейчас найти хадж Мороввата, дать ему точный адрес виллы и сказать: такой-то передаёт, что, если до темноты от нас не будет новостей, чтобы он прислал ещё парней по этому адресу. Кстати, кроме хадж Мороввата, никому, пожалуйста, ни словечка. До тех пор, пока я собственной персоной к вам не подойду и не скажу, что дело закончено. Даже если нам устроят очную ставку: ни я вас не знаю, ни вы меня.

– Хадж-ага Ширази, вы или учились за границей, или, прошу прощения, смотрели много голливудских фильмов. Вы душу мою опустошили.

Я выхожу из машины, а он говорит:

– Если увидимся только у Божьего престола, то простите меня заранее!

– Что это за разговоры?! Горя той семьи нам и так достаточно.

– Я просил у Аллаха дать мне дожить до Ашуры этого года, чтобы постоять в почётной страже в хосейние. А больше мне ничего не нужно.

Старик после гибели друга стал, кажется, сентиментальным. Я отвечаю:

– Мне ваши слова не по сердцу. Когда захватите старинные предметы, первой, кого вы увидите, должна быть я.

Кроме того вечера, когда убили Хоршида, мне всегда в этом городе везло с такси. Вот и сейчас я говорю водителю: «Пятьдесят туманов до кладбища Бехеште Захра». – «Садись», – отвечает он с ухмылкой.

Дождь кончился. Дай Бог, чтобы Хоршид-хана ещё не погребли и чтобы я успела. Хадж-ага Моравват там же, на кладбище. Вчера, после перерыва, я позвонила маме. Сдержала себя и не стала ей передавать плохие новости. Да и хорошую новость о выздоровлении тёти передать было не с руки, поскольку мама не знала о том, какой болезнью страдает тётушка. Я хотела высказать то, что меня так давит, и не высказала. Меня невыносимо жжёт вопрос моих и Асгаровых писем. Тётя на следующий день после выздоровления взяла мои и Асгаровы руки и высказала мнение о том, что должно быть между нами. О тётя! Ну, тётя! Я всё ещё горю. Что ты сделала со мной и Асгаром?! Мама напутствовала меня: мол, письма твои Асгару не отдавай; и ты, тётя, туда же?! Мама тут хуже всех: можно подумать, мы писали любовные письма! Ты ведь легко могла прочесть всё, что я писала. Потом мы говорили с Асгаром, и я заметила ему: «Теперь я вижу, почему, выходя из дома Бахрами, ты сказал, что понимаешь его состояние». Асгар мне ответил: «Мир описал круг и свёл нас лицом к лицу. В юности я считал, что всё достижимо. Но прошло время, и я понял, что жизнь состоит из взлётов и падений». Вот и мы с Асгаром, похоже, смирились с нашей судьбой.

…Члены семьи Пирния, одетые в траур, сидят в гостиной. Я сижу напротив Хуше. Посетители ушли, чтобы дать отдохнуть скорбящим близким. Захра и Фарзане – по обеим сторонам матери. Кейван в углу крутит настройку радио. Асгар, приложив руку к груди, сидит на бывшем месте Хоршида – самом высоком.

Чья-то тень падает на цветное стекло двери, ведущей на веранду. Хуше, сама не своя, заключает Кейхана в объятия. И горе вспыхивает вновь. Асгар обнимает Кейхана и усаживает его. До вечера молодой человек был под капельницей. Потом он сказал: поеду в мечеть и прочту намаз по отцу. Сейчас он сидит, очень низко склонив голову. Спрашивает:

– Где вы похоронили отца? В хорошем месте?

Я отвечаю:

– Твой отец ушёл в небесные обители, упокоившись в достойном, подобающем месте.

Раздаётся звонок, и Кейван идёт открывать. Я догоняю его и говорю:

– Кейван, братца не мучай. Понимаешь ведь.

Его большие красивые глаза наполняются слезами, и он отвечает:

– После отца Кейхан старший в нашей семье.

Хуше ждёт меня в кухне. Обняв меня, говорит:

– Мне неловко поднимать этот вопрос, но я его мать. Я мать, что тут поделать.

– Будьте спокойны.

– Он мальчик темпераментный и нервный. Как бы грызёт самого себя. Дело не в том, что он пропустил похороны. Я боюсь, что ещё до утра на его голову беда свалится. Может, прах отца его успокоит. Если бы вы взяли на себя этот труд и по дороге на кладбище утешили бы его, я была бы вам благодарна.

Входит Захра и говорит:

– Нахид-ханум, там вас спрашивают.

С каждым днём Захра становится ко мне всё добрее. Я вхожу в гостиную. Господин Ширази, сдвинув колени, сидит лицом к веранде. Он положил шляпу возле своих ног и, приложив руку к груди в знак уважения, слегка улыбается. Я уже не могу выдерживать ту секретность, которую он мне предписал, и спрашиваю:

– Ваша работа так быстро закончилась?! Они не смогли увезти старинные вещи?

Все смотрят на меня и на Ширази. Кейхан пожирает его глазами. Ширази отвечает:

– Слава Аллаху, мы успели вовремя. Они грузили объекты в грузовики, и тут мы им испортили праздник. Эти трусы, увидев, что дело плохо, разбежались. Грузовики мы тайно перевели в безопасное место.

– А Пэжман? Взяли его?

– Я ведь его не знаю. Все, кто там был, бежали.

Если я не визжу от радости, то лишь из уважения к трауру семьи Пирния. Хуше, остановившись в дверях из внутренних комнат дома, приветствует гостя. Ширази говорит:

– Хоршид-хан сам желал пожертвовать собой в эти дорогие дни, на этом пути. Однако, если бы в земле был вход, я бы пошёл следом за ним.

Вдова медленно отвечает:

– Господь не обделил вас великодушием и братской любовью. Вы и другие соратники внесли вашу полную лепту.

И Ширази начинает громко рыдать, что вызывает слёзы всех присутствующих. А из кухни слышится плач Захры и Фарзане. Потом Ширази вынимает из кармана пакет и говорит:

– Здесь немного. В последний день, когда я был с Хоршидом, присутствовала также госпожа Нахид. Слова его и вид отличались от прежних. Это был не тот человек, которого мы знали сорок лет. Он месяц работал