От фонаря - Владимир Аркадьевич Гандельсман

и отъезд родителей на дачу. Автор, в котором чувство жалости к ним грозило перейти в слабоумие, по мере возмужания все более умело отмахивался и дерзил, чтобы не расплакаться. Пока слезоточивые железы не пересохли. Времена, когда наивная и любящая (неизвестно что) юность, путаясь и подражая, писала: «…как застекленное рыданье, неимоверный свет стоял» (вероятно, в окне), – прошли. В окне мелькали парадные, подворотни, люди – сначала все поголовно знакомые, но – по мере удаления от дома и приближения к вокзалу – все менее, и автор, провожающий родителей, то и дело сгорал от стыда, поскольку мать, едва сев в такси, начинала с глупой и заискивающей кокетливостью заговаривать с шофером. «Наш папочка всегда волнуется… Знаете, это ожидание, сборы… А потом приезжаем за два часа… Наш папочка нервный…» – и она, покашливая, оглядывалась на делано-сосредоточенного «папочку», который едва не плача смотрел в сторону, за окно.

Через много лет, когда отец уже умер, а мать умирала, простившись, не зная, увидится ли с ней еще, он сел в такси и устыдился своего мелкого давнишнего стыда…

Нервы… Сборы на поезд… / Как бы к сроку поспеть… / Старикам беспокоясь / в полумраке сидеть; / ничего не осталось, / никому не грози, / полоумная старость, / ожиданье такси; / эти проводы схожи / с тем, о чем умолчу; / я такой же, я тоже / никуда не хочу…

Такого рода бормотанием он пробовал извиниться за свою прежнюю стыдливость, настоянную, конечно, на малодушии.

2

Здесь, в дне солнечном (пока я здесь)

вы идете, грех мой смертный

равен счастью тех

деревьев с изгородью светлой,

здесь, пока рука звонит

женщины, с которой двое

нас – ведь по двое живут —

мне слепит глаза живое,

я в окно молюсь,

и грех мне застит

свет (дрожал и лепетал: «боюсь»),

как в окне их медленное счастье,

и река, где я мальков,

закатав штаны, ловлю,

отражает сына, он стоит в снегу,

я о чем-то говорю: «люблю»,

вижу я еще веранду,

и в саду рыданье

слышу… Что я сделал им,

почему им смерть моя страданье?..

Дело происходит в комнате умирающего, точнее: в его сознании. Еще точнее: в сознании автора, находящегося в той же комнате и в сочувственном порыве взявшего на себя воображение и прямую речь отца.

Комната, а это явно столовая со всем присущим ей книжным и буфетным стеклом, освещена в угоду мгновенно проступившей пыли. Умирающий не может видеть деревья, стоящие по пояс в окне, но, увидев, легко переместил бы эпитет «светлый», который должен принадлежать листве, на несуществующую изгородь. За него постарался автор, замерший в дверном проеме и полагающий, что самые противоположные чувства уравниваются перед лицом смерти, уравниваются не в силе, а в значении, которое перестает быть этическим. «Пожалуй, – он думает, – это уже не чувства, но видения». К сожалению, этическое звучание (грех) появляется и выдает присутствие отнюдь не умирающего, а потому и не свободного от этической шелухи автора.

За словом «грех» (неуместно грохающим) скрывается припадок клептомании, испытанный автором в подростковом возрасте и наскоро приписанный умирающему.

Оттого и возникает в стихотворении сын, перепутываясь с отцом, еще раз подчеркивая равенство всего со всем (в этом четверостишии также времен года: лета и зимы). Все странно отныне: почему люди живут по двое? иногда произносят слово «люблю»? страдают от смерти близких?

В последней строфе автор неожиданно вспоминает приятеля, жившего когда-то в пригородном деревянном доме. На девятый день после смерти матери, в огороде, где они жгли сухие листья и пили вино, он отошел по мосткам к кусту смородины и разрыдался.

Таким образом, действие переносится на веранду, и читатель, естественно, никогда не увидит столовую в городской трехкомнатной квартире, на которую столь безосновательно рассчитывал автор. Заметим также, что разрушение единой картины началось с того момента, как он закатал брючины (отцу) и вошел с ним в реку, полагая, что летейским водам безразлично, впадает ли в них Нева или деревенская речка (как в данном случае).

По мнению комментатора, вóды забвенья должны приливать к решеткам стиха, но – никак не затоплять его.

Все же размытость места действия (город, деревня и пр.), вероятно, входит в замысел. Где прошлое? Для человека, расстающегося с жизнью, – везде (или нигде).

3

через ночь прижмусь

семь автобусных перебежек

вдруг в испарине встречу куст

кто с тобою так нежен

время сплющено в сплю

ночь асфальтовой оспы

под колесами лязгнет люк

позвонить или поздно

мать с отцом подойдут

заплачет жена

лампой вновь пытаемый труд

будь хоть так спасена

Подруга живет на площади Льва Толстого. В семи остановках от улицы Салтыкова-Щедрина и – соответственно – от автора с женой и сыном.

Как бы засыпая и потому без знаков препинания неверный муж летит над черным весенним асфальтом. Воспользовавшись лингвистически устраненным временем (и пространством) – «время сплющено в сплю», – он почти заглядывает в окно третьего этажа, из которого не раз смотрел на знаменитый своей красотой, серый с черными оборками дом напротив, тоскуя в обратном направлении, то есть по жене.

В этот дом его приводили к учительнице по музыке, в узкую с фарфоровым барахлом и кружевными салфетками комнату, малиново освещенную, вдовью, а затем утешали в булочной через дорогу горячими пончиками.

В этом же доме ютился кинотеатр «Арс», в последнем ряду которого совершались первые прикосновения к девочкам под тревожный аккомпанемент фильма «Над Тиссой» или «ЧП». Райский раек и Райский (артист Тихонов?), очаровательно лгавший, скрестив указательный и средний.

На этом же полукружье площади желтел рыбный магазин, из всех магазинов мира тоскливейший и – единственный, впечатливший когда-либо автора. Рыба в мутноватой воде бассейна, медленно повиливающая хвостом, словно пожимающая плечами и говорящая: «Да ладно…» – уникальный профиль уныния, наплывающий на ребенка…

Как-то поздним февральским вечером, который навсегда улучшен строкой Пастернака, автор (назовем его А.), только что влюбившийся в свою будущую жену, заходит сюда и, купив мороженую треску для кошки, мысленно пробегает еще одну остановку (восьмую) до улицы Графтио, где расположен его отчий дом.

В географическом треугольнике: Кирочная – Петропавловская крепость (там, служа гидом, он