От фонаря - Владимир Аркадьевич Гандельсман

проводил С., и чувство избавления странным образом освобождает место для нежного к ней обращения. Но дальше дело не идет. Прерывистый, с захлебами храп отца, неравномерные паузы, к которым невозможно привыкнуть – возьмет ли он очередной подъем? – попытка чтения, когда, едва закончив страницу, начинаешь ее с начала, ожидание звонка с того берега, от В., чья благородная невозмутимость (недавно родился сын) переносится и на А. и прощает, не ведая что и неведомо как, – все это, включая начатое стихотворение, в котором надлежит упокоить душу, напоминает манипуляции с биноклем (и картинкой, расплывающейся то больше, то меньше), пока, наведенный на резкость, он не фокусируется на свитере, брошенном на спинку стула, а тот, почувствовав взгляд, не вздрагивает и не падает на пол.

Теперь, продолжив опус, можно уговорить себя, что ты из хаоса вынырнул и освободился…

8

Площадь черная Искусств,

памятник у неба подаянья

просит, серебристый куст

и цветное во дворе фигурное катанье,

Кировский в игольчатом дожде,

мимоходное окно подруги,

с кем она сегодня, где,

что тебе до их веселья-скуки,

набережная с пивным ларьком,

названная в честь убийцы

Лермонтова, кочегарка с затхлым запашком —

храм, в котором хорошо молиться,

улица короткая в снегу

первом, от подошв следы сырые,

сердце, дрогнувшее на бегу,

со смертельной ясностью все увидав впервые.

А. констатирует наступление зимы утренним, легким и белым, как фехтовальщик, выпадом снега.

Мемориальный проход начинается в темноте, часов за двенадцать до того, с площади Искусств. Площадь дорогá не архитектурным ансамблем, но более не существующим кольцом автобусов: 19 и 23. Старого львовского образца, пустые в вечернее время, они всегда предоставляли А. место у окна, перед кассой, – в сущности, как он позже решил, лучшее место в мире, учитывая неторопливо разворачивающуюся проезжую картину. Она загрунтована мерцающими высадками и походами в кукольный театр с мамой, ее черно-бурым воротником и муфтой с лисьими лапками, снегом, спущенным на ниточках, очередью за подарками, сплошным: вернемся же за руку муфта с лапками лисьими в темно-синее за реку в тишину за кулисами —

Примерно так.

Теперь на этот грунт нанесено несколько – с зачехленными инструментами наперевес – музыкантов, рысцой перебегающих от гостиницы к служебному подъезду филармонии, и на углу – горстка меломанов – два притопа, три прихлопа, – поглядывающих в сторону метро.

Затем, по мере разворота автобуса, справа – школа с катком во дворе, с секцией фигурного катания, с переодеванием в гардеробном коридоре детей, болтающих безучастно ногами и головами, с сидящими перед ними на корточках родителями, – крест-накрест шнурки на белых высоких ботинках должны быть туго подтянуты, во-о-т так, мой хороший, теперь иди…

А. возвращается в кочегарку на набережную Мартынова. Недаром вначале Пушкин «просит подаянья» – Лермонтов тут как тут.

Все это в порядке нормального бреда проносится в голове А. Подбросив в топку угля, он засыпает углекислым сном.

Рано утром А. констатирует… (см. первое предложение).

9

…это было два

дня тому, я шел через Елагин

мост за пропивкой. Сумерки уже

легли на парк. Летел тяжелый, крупный,

как хризантемы, снег. Автомобиль

на набережной замер. Вышел консул,

по-видимому. С ним жена и две

дочери, одетые роскошно

и непомерно ярче, чем погода.

И двинулись за мною следом, друг

друга в снег толкая, и смеялись,

и падали. Вдруг женщина одна

спросила иностранца: «Извините,

который час?» Тот закатал рукав

и молвил: «Поль-четвертофа», и эти

неправильные русские слова

задели бездну… Консул посмотрел

на уток, оглянулся на семейство,

с которым он приехал погулять

в ЦПКиО, скучая без отчизны…

И женщина, когда бы поняла,

что это иностранец, не спросила б

о времени его… А я два дня

не понимал – чему так память

открыта, благодарна, но сейчас

я вспомнил…

Переходящего через мост А. поддерживает В. Ходасевич («…ни одна Рука / такого благородства очертаний / не заключала! Ни одна рука / моей руки так братски не коснулась!») и А. Ахматова «Северных элегий».

Тихое таинственное время суток. Столь многое дремлет, что, появись ангел, его никто и ничто не спугнет. В эту пору можно услышать вздох жизни, увидеть и полюбить дымок из трубы или след самолета над кружкой пива.

Ночью к А. – человеку в ватнике и валенках – приходит бомж с Крестовского по кличке Адмирал. Спит, уткнувшись головой в кладовку. Вздрагивает, рычит, говорит, что во сне ему на грудь кидается рысь.

В другой день заходит приятель с немецкой овчаркой, спускает ее с поводка и гоняет перепуганную театральную студию. Его здоровый хохот и фашистские замашки привлекают белокурую студийку. Через год он разобьется на мотоцикле, перелетев черным кричащим комком перекресток с мигающим светофором, и, уткнувшись в канаву, избавит от себя жену и двоих детей. Студийка с букетом полевых цветов запомнится вблизи замызганного морга посреди дикой и выгоревшей травы.

В третий, в четвертый, в десятый день – девушки, так по-разному переживающие или изображающие восторги любви на шатком топчане. (В эту нору А. спрятался от папок и дыроколов служебной и социальной жизни и в качестве попутного подарка получил ночные смены.)

Сейчас, проходя мимо стеклянной «Чебуречной», пересекая каток, поднимаясь по деревянным ступенькам в бухгалтерию, – он свободен от физической привязанности к людям и видит их появление и исчезновение в одновременном воздухе.

10

мы просыпались дождь перед этим стихал

в распечатанный как бы конверт его почерк стекал

за занавеску потом когда по лесу шли

пар поднимался над медленным телом земли

ровное зренье со вспышками крыльев-догадок

фетровой бабочки нефти клонящейся набок

тихое шевеленье в яблочный влажный поселок

шли и колонка в росе и россыпь сосновых иголок

шли и когда оглянулись смеркалось уже

стало тогда тревожно еще душе

Прибалтика и утаенные от жены стихи.

Правдивость человека, любящего двоих, не беспредельна (беспредельна лживость). Одному из них (одной) он может еще признаться в любви к другому (другой), но не в состоянии (и, вероятно, не вправе)