От фонаря - Владимир Аркадьевич Гандельсман

и жажда животная жизни в тебе пропадала

внезапно, и рано, и рано темнело,

и все, что ни есть, – все вина перед этим

твоим непристрастием к воздуху, дереву, снегу,

я видел, как медленно оно проступает,

и что я мог сделать, что я мог сделать…

Происходит постоянная идеализация В. Автор заверяет жену, что даже в его предсмертном видении она будет царить безраздельно.

Площадь Льва Толстого – арена их первого и многих других свиданий, обрамленная витринами, одна из которых принадлежит тому самому рыбному; обрамленная окнами, в одном из которых, малиновом, мы уже музицировали, а в другое, напротив, в доме с «Аптекой» и ее анальгинным светом на втором этаже, – пытались заглянуть.

Много позже, когда С. подвернется (в лучших традициях пошлости) некий импресарио и она сбежит к нему на пару недель, – А. будет простаивать часами в телефонной будке возле рыбного и переводить взгляд с ее подъезда на окно и обратно, делая при этом вид, что разговаривает по телефону.

«Из телефонной будки твой подъезд, – записывал он, освоив пышноватую манеру и забыв, что заслуга в преодолении себя принадлежит не ему, но времени, – выслеживал и стер глаза на черном / окне вверху, и Кировский окрест / пустел в моем присутствии позорном. / Мертвело во втором часу метро, / и, в ревности сгорая многократной, / моя любовь, презрев мое нутро, / впивалась в небосвод звездой обратной. / Зато ей чужды горечь или стыд / теперь, и с равнодушьем бесподобным / то место, видит, – пусто, и горит / беспримесным огнем, как ты – холодным. / Так, над скалой рассеиваясь, взрыв / двойною тишиной дарит предместье, / иль страстно и впотьмах творится миф, / одушевляя именем созвездье. / И вот еще: так в смертном сне старик, / став рыщущей душой с ее стезями / небесными, вернет ее на миг / в сплошную ясность, в жизнь, в мешок с костями».

Собственно, одно из особенно героических простаиваний, когда возлюбленная появится сереньким утречком и, торопливо семеня (семеня, семеня), юркнет в подъезд, а он рванет следом, – одно из дрожащих дежурств и закончится ее косящим (косым и скашивающим) признанием. А. полуразмахнется, актриса полуиспуганно шарахнется, в полуслезах он потребует у нее разрыва с соломенноусым негодяем и затем дважды вновь уличит (с улицы, с улицы) ее во лжи. Она промямлит, что из жалости к соломенному и что спала в халате и на кухне… И все же побег будет сорван, она вернется в надломленные объятия А., и агония затянется.

В комментарии с покупкой трески А. и В. не доезжают до кошки.

Муж, с которым В. к моменту знакомства с А. практически (но не формально) развелась, положительный и бесстрастный инженер (вечная претензия к жене: недозавинченный тюбик зубной пасты), муж – предусмотрительно – в командировке, и теперь во второй строфе мы наконец добираемся до кошки на улице Кораблестроителей, где всеми мыслимыми выпуклостями, впадинками, пушкáми между лопаток и ямочками предоставляем заниматься тем, кому не дают покоя литературные лавры (литавры) «Лолиты». Окончательно распоясаться они могут в другой комнате, снятой на лето (Кондратьевский проспект, дом 14, квартира 21), но в третью, служебную, мы их не пустим. Они и сами туда не сунутся.

Две последние строфы важны для понимания характера В., страстно направленного против течения.

Автор вправе сокрушаться, но повторенное «что я мог сделать» звучит несколько самовлюбленно и, я бы сказал, лиричнее допустимого.

15

В том я стою углу,

я никому не лгу,

елку пойду зажгу,

книги уснули в шкафу,

птицы уснули в пруду,

я еще не живу,

обнял курсант сестру,

кожаный пахнет диван,

клонит ко сну, к стыду,

трудно им на свету,

лучше им погасить,

надо ли жить…

Фрагмент детства. Трехкомнатная квартира на Чкаловском. В волновой и дискретной теории стиха, которую разрабатывает автор, это стихотворение служит иллюстрацией ко второй части теории.

У курсанта кортик… «Кортик», «Два капитана»… Саня, Ромашка… Он сидит на ручке кресла. Сестра прикрывает дверь…

Видавшая виды картонная коробка с елочными игрушками стаскивается с антресолей, в глубине которых вечные рулоны обоев. Опушенная годовалой пылью и перетянутая бельевой веревкой, – заветная картонная коробка.

Кожаный диван с двумя валиками и подушечками – голубого атласа с задней стороны и – пестро и выпукло вышитые крестом – с передней. Мулине…

У сестры студенческая вечеринка. Недостижимые молодые люди. Танцуют. «Когда мы были молоды, / бродили мы по городу, / встречали мы с подружками рассвет. / Свиданья назначали мы, / и все тогда считали мы, что лучше мóста места встречи нет».

Девушки садятся на колени к юношам. Шепчутся. Пьют вино. Курсанта нет.

А., иногда впускаемый в столовую, смотрит влюбленно на его соперника, – тот за роялем, на слух подбирает любую мелодию и сердцем еще сомневающейся сестры овладевает с явно бóльшим успехом.

Они поют. «Утки все парами, как с волной волна…» Они смеются. Они счастливы. Они остроумны. Одного называют «мать» за пристрастие, мол, к определенному выражению. А. не знает, к какому. Не важно. Другой предлагает повеситься под елочкой. Третий раздергивает окно, с треском, потому что оно заклеено, – в черную белую холодную зиму. Следует выпрыгнуть, не ступив на подоконник. Юноши отодвигают разворошенный стол и с разбега вылетают во двор. Оттуда задувает ледяной воздух и быстро остужает разгоряченную комнату…

Здесь в былые (еще совсем недавние, кстати) времена прозаик порадовался бы возможности перейти (конечно, без паузы и предупреждения) к такому окончанию: сестра, беременная, стоит в дверях, красное от слез лицо. За ней – растерянный «соперник». Она вернулась. Она не может у них жить. Там по вечерам водочка и картишки. Пошлость, пошлость…

Предлагавший повеситься уходит на три дня от жены к любовнице и затем выбрасывается с седьмого этажа. А. всегда его помнит…

Они стареют, выходят на пенсию, страдают от сахарного диабета, стенокардии…

Располневший «курсант» умирает от рака в должности профессора физики Московского университета. Сестра узнает об этом через год, позвонив поздравить его с шестидесятилетием… Прозаик сказал бы «с днем рождения», – эффектней. Но нам важнее цифры.

16

В комнате к холодному окну

подошел – снег, снег, снег,

ты спала, ночные разговоры

умерли к утру,