Почти 15 лет - Микита Франко

Связь терялась.

На днях, за завтраком (за завтраком с хлопьями, но это только потому, что не хватило времени на другое – всего один раз!), он спросил у Мики:

- Как дела с девушкой?

Мики перестал жевать и удивленно посмотрел на него:

- С какой девушкой?

Слава даже усомнился: не привиделась ли она ему?

- С твоей.

Мики, проглотив, ещё раз переспросил:

- С какой?

Слава неловко засмеялся:

- У тебя их много? Рыжая такая.

Мики расслабился:

- А. Мы расстались.

- Давно?

- Ну да, - Мики задумался, вспоминая. – Ещё до Ваниной комы.

Похоже, у Мики тоже появилась новая единица измерения времени – до Ваниной комы и после.

Слава мысленно подсчитал: почти два месяца назад. Два месяца жизни старшего сына, в которые происходило непонятно что.

- Ты переживаешь? – спросил Слава.

Ему показалось логичным переживать – он вот переживал, что расстался со Львом, хоть и не сразу это почувствовал.

Но Мики криво усмехнулся:

- Точно не об этом.

- А о чём переживаешь?

Каждый раз – что со Львом, что с Мики – когда Славе казалось, что он дёрнул за нужную ниточку и сейчас выведет их к правильному разговору, они оба прятались от него в свои панцири.

Вот и Мики, встал из-за стола, снял рюкзак со спинки стула и сообщил:

- Я на урок опаздываю. Пока.

Сунул ноги в кеды и ушёл, хлопнув дверью. Слава вздохнул, откинувшись на спинку стула, и снова подумал о Льве: «Трудно растить твою маленькую копию».

Вечером, за очередным видеоотчетом о делах Вани, Слава заговорил со Львом о Мики. За последние месяцы старший сын ни разу не появлялся в их разговорах, но Славу, тем не менее, тревожил всё больше и больше. Он запомнил это правило ещё с Микиного детства: если в соседней комнате затих ребёнок, не нужно радоваться, нужно бежать и проверять, что с ним случилось. Самый пугающий звук, когда в доме есть ребёнок – не его плачь, а тишина.

В комнате пятнадцатилетнего Мики уже много месяцев царило молчание.

- Когда ты был подростком, ты кому-нибудь рассказывал, что с тобой происходит? – спросил Слава у Льва.

Хочешь понимать Мики – найди того, кто думает, как Мики.

Лев покачал головой:

- Нет. Никогда.

- Вообще никому?

Он задумался.

- Точно не взрослым.

- А что должна была сделать твоя мама, чтобы ты с ней чем-нибудь поделился?

Лев слегка нахмурил брови.

- Может быть, стать нормальной.

- А какой она была?

Он опустил взгляд, всерьёз задумавшись, и Слава начал переживать, не перешел ли какие-то границы. Но, выдохнув, Лев проговорил:

- Дело даже не в том, какая она была… Скорее, какое было всё. Вся наша жизнь. Ничто не располагало к тому, чтобы быть откровенным. Так что, наверное, у неё не было шансов.

Вся наша жизнь. Ничто не располагало к тому, чтобы быть откровенным.

Слава мысленно повторил эти слова несколько раз. Какую жизнь они выстроили вокруг своих детей? И располагала ли она их к тому, чтобы быть откровенными?

Ему отчего-то вспомнилось, как первого сентября он учил Мики врать.

- А у меня есть шансы? – спросил он у Льва.

Тот внимательно посмотрел в камеру.

- У тебя есть шансы уже потому, что ты вообще об этом думаешь.

- Считаешь, твоя мама об этом не думала?

- Считаю, моей маме некогда было об этом думать, - рассудил Лев. – Она жила с тираном.

Они посмотрели друг на друга и Лев улыбнулся одним уголком рта:

- Ты от своего тирана избавился. Поздравляю.

«Нет, - подумал Слава. – Мой тиран всё ещё здесь. В голове и в сердце». Ему хотелось сказать: «Мне кажется, я всё ещё люблю тебя», но это противоречило всем правилам – всем, которые он сам придумал: нужно прервать созависимые отношения, начать жить своей, отдельной от него жизнью, и вырвать Льва из сердца.

Прежде чем попрощаться, он сказал:

- Береги себя, Лев.

Существует много способов говорить: «Я люблю тебя».

Почти 15 лет. Лев [31]

Он не общался с матерью семь лет. Последний раз они виделись на венчании Пелагеи.

Когда младшая сестра решила выйти замуж, мама принялась наседать на Льва – когда, мол, найдешь жену? Странное дело: отец был мёртв, а порядки – живы. Вот уж кто точно смог расквитаться с вечностью: папочка никак не хотел умирать до конца.

Мама считала, что свадьба Пелагеи, устройство её семейной жизни и её последующие дети – «не считаются». Она говорила, что дочерям суждено продолжать «чужой род» – они берут чужие фамилии и рожают чужих детей чужим семьям. Бремя сохранения фамилии и продолжение рода должно ложиться на сыновей.

Лев, прослушав этот вольный пересказ «Домостроя», глянул на свои часы и предложил матери:

- Сверим время? Кажется, твои отстают на полвека.

Ему тогда очень хотелось её разозлить. Может быть, даже высмеять. И тот поцелуй – поцелуй в церкви – был не столько о нём самом, сколько о ней – таким образом Лев хотел ей сказать: видишь, как ничтожно всё, во что ты веришь.

Последний раз они говорили в тот же вечер, перед их отъездом в Новосибирск. К пятидесяти его мама стала выглядеть, как молодящаяся интеллигентка: сухая, утонченная, выскобленная косметологическими процедурами, она могла бы быть женой декабриста или женой политического эмигранта – такое она производила впечатление: очень независимое, нездешнее, почти европейское. Но позолота на ней держалась недолго – до первого откровенного разговора.

Впрочем, Лев никогда её образом не обманывался. Он знал, чего она стоит, и знал каждую фразу, которую она ему скажет.

Тогда она, прохаживаясь по квартире из комнаты в комнату, приговаривала:

- Жаль, что сейчас нет НКВД. Там бы вам показали… А сейчас что? Вольница! Можно всё! Можно насиловать детей, и ничего тебе за это не будет! – всё это она говорила со своим вычурным интеллигентским придыханием. – Хорошо, что твой отец до этого не дожил…

- Почему? - спросил Лев, привалившись к косяку. У него белки глаз заболели от попыток уследить за маминой беготней. – Безнаказанно насиловать – его хобби.

Мама, остановившись, с искренним изумлением повернулась к нему:

- Да как ты смеешь?

- Это