Эхо наших жизней - Фейт Гарднер

Такой культурный. Что там с банкиром?

Он больше не банкир. Помнишь, что он пропал и был вне доступа? Оказывается, он бросил работу, купил яхту и переехал в Сан-Диего.

!!!!

Ага, уже как неделю.

Вот же мудачье.

Вообще, кажется, что у него был нервный срыв.

Это долгая история. Но я все еще надеюсь. Я сумасшедший?

У нас все было серьезно. По-настоящему.

Понимаю.

(Потому что понимаю.)

Мы с Антонио решили встретиться в «Звездном плуге» на вечере открытого микрофона. Я надеваю платье в пол, джинсовую куртку и шарф. Две косы, красная помада. «Я отлично выгляжу», – думаю я, глядя в зеркало. И тут же вспоминаю, как близко губы Майкла были к моим. Какой преданной я себя ощутила. Я даже не знаю, почему мне так больно, ведь я обошлась с ним так же гадко, как и он со мной. Он открылся мне, повинился, раскрыл свой главный страх, свое уродство, а я просто сбежала, отвергнув его чувства. Все, что произошло между мной и Майклом Ли, совершенно бессмысленно.

– Пока-пока, – говорю я Джой по пути к двери, просовывая голову в ее комнату. – Иду на открытый микрофон.

Она сидит с телефоном в руке с кислым лицом – полностью накрашенная, одетая к выходу, никогда не подумаешь, что она не может / не хочет выходить из дома.

– Повеселись.

– Уверена, что не хочешь с нами?

– Ты когда-нибудь прекратишь? – спрашивает она.

– Нет.

– Просто проваливай уже, – сердито говорит она.

Я замечаю, что ее тени размазались больше обычного:

– Ты плакала?

– Не твое дело.

– Ты пила?

– Ты что, моя новая мамочка? Хочешь меня удочерить?

– Нет, но, кажется, мне придется это сделать, когда мама переедет.

– Пошла ты, – говорит она, закатывая глаза.

– Джой, прости…

Она встает, выталкивает меня и закрывает дверь.

– Джой…

Мгновение висит тишина, а потом Iron Maiden начинает грохотать так громко, что кричать становится бесполезно. Я чувствую вину, но в то же время это кажется уже странной новой нормой. Я выхожу из дома, боясь опоздать.

Антонио в галстуке в горошек и красных подтяжках у дверей «Звездного плуга» – как глоток свежего воздуха. Я подбегаю к нему и крепко обнимаю. Я закрываю глаза, вдыхая его одеколон. Мы стоим на улице, рядом с красочным граффити людей в баре, и болтаем. Я пытаюсь как можно подробнее рассказать обо всем, что произошло с Майклом, но ничего не могу объяснить. Как только я формулирую мысли, все кажется еще более запутанным.

– Подожди, так… типа… вы оба захотели узнать друг друга получше из-за стрельбы? – спрашивает он.

– Типа того.

– И поэтому ты… разозлилась? – Он поднимает руку. – Я правда пытаюсь понять тебя, Бибс.

– Просто… все это было притворством, понимаешь?

– Но для тебя это было чем-то настоящим?

– Да, – после паузы говорю я. – Я не хотела, чтобы так вышло, но оно вышло.

– А почему ты думаешь, что для него это не так?

– Он подружился со мной, потому что ему было жаль меня. Представляешь, как это хреново?

Антонио некоторое время молчит, а потом произносит:

– Я сочувствую ему. Он через многое прошел. Представь, каково это – постоянно мучиться от такого чувства вины? Понимать, что ты мог это предотвратить, но не сделал этого?

Я могла быть в «Гламуре» во время стрельбы. Я могла зайти туда с сестрой и мамой. Я могла глазеть по сторонам, как обычно это делаю, и заметить вошедшего мальчика, выглядящего не совсем обычно, с сумкой на плече, заметить, как он открыл ее и достал оружие. Я могла крикнуть маме и сестре, и мы бы могли выбежать до начала стрельбы. Я могла бы включить пожарную сигнализацию. Я могла бы набрать 911 на телефоне. Я могла бы посмотреть Джошуа Ли в глаза и выкрикнуть нужную комбинацию слов, чтобы он понял: то, что он собирается сделать, никогда не изменить, что он лишит незнакомку по имени Шандра Пенски жизни, которая только началась, что это не тот способ, которым стоит запомниться миру. Я тоже могла остановить Джошуа Ли.

– Могу представить, – говорю я.

Мы заходим внутрь. В зале много народу, но мы находим маленький угловой столик и заказываем лимонад. Мы наблюдаем, как беловолосая женщина фристайлит о садовых инструментах под ритм, исходящий от детской клавиатуры Casio; затем трио казуистов; оперный певец по имени Билли Боб Билби; затем ведущий называет имя Антонио, и, к моему бесконечному шоку, Антонио играет мне бровями и выбегает на сцену. Он не сказал мне, что собирается читать свои стихи! Я встаю и тут же начинаю снимать его на телефон. Антонио берет микрофон, и толпа в ожидании затихает.

– Это стихотворение о любви, которая стоила каждой минуты боли, – начинает он. – Я написал его только сегодня. У него нет названия.

Мы опоздали. Мы все опоздали,

Неизвестный умер,

Последний автобус ушел.

Нас связали туннель, люди и шпалы,

Скорой мигалки и корвалол.

Шепота тучи, обрывки слов:

«Суицид», «сам прыгнул»,

Гомон, слезы и вскрики,

Тихий, назойливый зов мертвецов.

Сотни испуганных чужих глаз.

И ты был там.

И я был там.

Смерть и любовь второго шанса не дают.

Я встретил тебя в миг страшных минут,

Но ты, незнакомец, подошел и спросил:

«Подбросить тебя?»

Я согласился, про смерть позабыл.

Я подумал о том, кто нас задержал,

Кто мир весь ждать обязал,

Потратив на это целую жизнь

И платформу в церковь на ночь превратив.

Мы бежали прочь, под дождем сцепив пальцы,

И в мыслях крутилась смерть чужая,

Наши губы встретились, будто скитальцы,

Но незнакомец застыл между нами, мешая.

Его призрак врывался в любой разговор,

Мы гадали: куда ушел он, теперь уж навсегда?

Мы удивлялись: как смерть его нас свела!

Но смех замирал, проходил и задор.

И в тишине, когда умолкали страсти,

Мы слышали далекий шепот поездов.

Ты ушел, разбив мое сердце на части,

Я вытираю щеки и виню лишь дождь.

Я яростно аплодирую, до боли в ладонях. Когда Антонио возвращается к столику, я стискиваю его в объятьях и шепчу, какой он замечательный поэт и человек. Мы садимся и смотрим еще несколько выступлений: бородатого мужчину с банджо, студента с уморительными лимериками о кошках. Прикончив