Эхо наших жизней - Фейт Гарднер

– Здесь, рядом со своими прекрасными дочерями! – почти кричу я.

– Бетс, – вздыхает она. Она игриво дергает меня за косичку и отпускает. – Тебе восемнадцать. Джой двадцать один. Я не могу заботиться о вас вечно.

– Но это же ты виновата, что этот психопат нас преследует! – Мой голос повышается. – Ты должна защитить нас!

– Как бы мне ни было больно это говорить, милая, – говорит она (а когда мама произносит такое общее нежное слово, как «милая», стоит готовиться к худшему), – лучший способ защитить вас – это переехать на другой конец страны. Подальше от вас. Потому что дальше будет только хуже.

– Ты собираешься нас бросить, – говорю я, чувствуя, что слезы уже засыхают на щеках.

– Как драматично, – говорит она, снова дергая меня за косу.

– Хватит.

– Ты уже взрослая, – напоминает мне мама. – Пора задуматься о своем будущем.

– Я работаю на неоплачиваемой стажировке, а Джой безработная. Ты оставишь нас на улице, если переедешь в Вашингтон.

– Не нагнетай. Я не перееду в Вашингтон еще по крайней мере месяц. И конечно же, я могу предоплатить вам квартиру на несколько месяцев, чтобы у вас было время решить, что делать дальше.

– Мама, пожалуйста, не уезжай. – Я умоляюще смотрю на нее. Я говорю тем же тоном, что и Джой вчера, который так меня расстроил. Кажется, любовь – это просто еще один вид отчаяния, еще одна возможность превратить нас в попрошаек.

– Элизабет, – произносит она мое полное имя и кладет ладонь на мои руки, и я тут же понимаю, что она вообще не собирается меня слушать. – Все это для меня больше, чем просто работа. Мое время на планете так коротко, ужасно коротко – как и время каждого. Мысль о том, что у нас есть все время в мире, лишь иллюзия. Мне повезло, что меня чуть не застрелили, потому что это помогло мне понять: единственное, что я по-настоящему создала, единственное, что я когда-либо любила, единственное, ради чего я готова умереть, – это вы с Джой. Мои девочки – моя жизнь – вы для меня все. – Из ее глаз капают угольные ручейки, подгоняемые гравитацией. Она вытирает их дрожащими пальцами. – Пожалуйста, разреши мне сделать то, что лучше для всех нас. Сражаться на этой войне. Сделать этот мир лучше, чем он есть. Дай мне шанс делать то, что у меня, как оказалось, получается лучше всего и что важно для мира. Чтобы однажды, когда вы заведете детей – если заведете, – они выросли в мире, где им не грозит опасность в торговых центрах, где им не надо проходить учения на случай стрельбы в начальной школе, где они не будут настолько страдать от ПТСР, что не могут выйти из дома. Я делаю это ради не только вас, но и ваших детей. Ты понимаешь?

Я киваю, хотя мне трудно представить мир, в котором у меня есть дети, тогда как я даже не могу понять собственную тягу и сексуальное влечение к другим людям и принимаю близость с братом Джошуа Ли за любовь. Но я киваю. Потому что в глубине души – там, где только чувства, но нет слов, – я понимаю, о чем она говорит. Она ввязалась в долгую игру. И я уважаю ее выбор.

– А как же Альберт Смит? – спрашиваю я.

– Я уже связалась с частным детективом, он выяснит, кто это такой, и будет за ним следить, раз уж полиция оказалась бесполезной. Если понадобится, я найму частную охрану. Но я уверена, что, когда перееду на Восточное побережье, а у вас с Джой будет свое жилье, он отстанет от вас. Вы всегда можете использовать фамилию своего отца, если захотите.

– Ты же знаешь, что я не буду этого делать, – говорю я. – Папа не заслуживает того, чтобы мы носили его фамилию.

Она смеется, хрипло, прерывисто, и я тоже начинаю смеяться. Она похлопывает меня по колену – на ее ногтях маникюр, со сколом на указательном пальце.

– Ты точно моя дочь, – говорит она.

Я накрываю ее руку своей, а затем подаюсь вперед и обнимаю ее. Я зарываюсь лицом в мамино плечо:

– Я буду очень скучать.

Она сжимает меня, вдыхает:

– Я еще даже не согласилась на работу. Я обдумываю.

– Похоже, ты уже все обдумала.

Мы отстраняемся и смотрим друг на друга. Впервые я вижу в ней себя, во всяком случае, настолько. Я замечаю свои миндалевидные глаза в ее, и круглую форму наших щек, и наши непослушные волосы, то ли прямые, то ли кудрявые. Видит ли она то же самое во мне – более молодую, дикоглазую, не такую самоуверенную версию себя? Возможно, я – это она, а она – это я, и тысячи миль этого не изменят. Это не похоже на моего папу и непреодолимое море; мама никогда бы не оставила нас, не так, как он.

– Я склоняюсь к «да», – говорит она. – Но мне нужно решить еще пару вещей.

– Я тоже склоняюсь к «да», – говорю я, поглаживая ее по руке.

Она кивает, открывает рот, чтобы что-то сказать, а затем, словно эмоции поглощают это слово, снова закрывает рот.

– Спасибо, – наконец произносит она срывающимся голосом. – Это так много для меня значит.

– Я так тобой горжусь, – говорю я. – Я надеюсь, что когда-нибудь стану такой, как ты.

– Ты уже такая. Ты даже больше. Лучше. Неужели ты не видишь этого? В твоем возрасте я мечтала лишь о том, чтобы влюбиться и родить детей и, может быть, еще получить высшее образование. А посмотри на себя: ты готова перевернуть «Ретрофит», стать штатным сотрудником в успешной молодой компании меньше чем через год после окончания школы, и все благодаря собственным упорству и целеустремленности. Никто тебе не помогал.

– Спасибо, – говорю я, улыбаясь.

Но правда в том, что я очень понимаю ее: в том, что такой жизни недостаточно, что нужна более значительная цель, и в этом плане я, возможно, гораздо сильнее завидую ее увлеченности этой целью, чем злюсь из-за того, что она бросает нас ради нее. «Ретрофит» – это здорово. «Ретрофит» – это хорошая возможность. Может быть, как намекала Тэмми, скоро откроется вакансия и я получу официальную работу на полный день. Но все же тоненький голосок внутри меня спрашивает: «И этого достаточно? Этого ли я вообще хочу?»

Я ухожу после разговора с мамой, разбившего на части мой мир, с мыслью, что, вполне возможно, я не знаю, кто я, что мне нужно и хочу ли вообще того, ради чего так старательно работаю. Я не знаю, во что верю; или, может, верю, но не могу сформулировать. А где-то глубоко внутри, как биение сердца, пульсирует цель – цель со своим ритмом и местом, моя