Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

– Tiens, Бонни! Et tu, ah, mon pauvre chouchou![200] – беспрерывно взвизгивала она.

Это было сродни ведьминским заклинаниям. Что за магическое зелье варила эта женщина, кому оно предназначалось в грядущие лета? Алабама не заметила, как размечталась. К реальности ее вернул пронзительный вопль Бонни.

– Ah, quelle sale bete![201]

– Ничего страшного, милая, подойди сюда, давай смажем ранку йодом, – позвала Алабама из своего каземата.

– Серж взял обезьянку, – запинаясь, бормотала Бонни, – и как б-б-бросит в меня, он гадкий, ненавижу всех м-м-мальчишек в Неаполе!

Алабама усадила Бонни к себе на колени. Детское тельце виделось матери таким крошечным, таким беспомощным.

– Обезьянкам тоже надо что-то кушать, – поддразнила она дочку.

– Скажи спасибо, что она не укусила тебя за нос, – беспечно выпалил Серж.

Обоих юных итальянцев интересовала только обезьянка, которую они любовно гладили и нараспев утешали мечтательной итальянской молитвой, больше похожей на любовную песню.

– Чи… чи… чи… – стрекотал рядом попугай.

– Идите сюда, – позвала Алабама, – я расскажу вам одну историю.

Детские глаза прилипли к ней, словно дождевые капли к дощатому забору; мордашки устремились в ее сторону, как бледные облака к луне.

Но тут Серж выпалил:

– Знал бы я, что не будет кьянти, – ни за что бы не пришел!

– И я, и я, клянусь Девой Марией, – эхом подхватили итальянцы.

– Хотите услышать про древнегреческие храмы, сверкающие красным и синим? – настаивала Алабама.

– Si, Signora.

– Так вот… все эти храмы теперь белые, потому что череда веков стерла их первоначальные ослепительные…

– Мамочка, можно мне компота?

– Ты будешь слушать про храмы или нет? – в сердцах одернула ее Алабама.

За столом воцарилась мертвая, выжидательная тишина.

– Но больше я о них ничего не знаю, – вяло закончила Алабама.

– А теперь можно мне, пожалуйста, компота?

Бонни уронила лиловую кляксу на отутюженную складку своего выходного платья.

– Не считает ли мадам, что для одного дня с нас достаточно? – в отчаянии спросила мадемуазель.

– Меня подташнивает, совсем немножко, – призналась Бонни.

Она побледнела как полотно.

Врач сказал, что причина, по его мнению, кроется в перемене климата. Он прописал Бонни рвотное средство, но у Алабамы это вылетело из головы, и, пока она репетировала вальс, Бонни неделю пролежала в постели, питаясь мясным бульоном и известковым молоком. Мысли Алабамы занимало другое: мадам Сергеева оказалась права – без замедления темпа музыки выполнить два оборота было невозможно. Но маэстро стоял на своем.

– Матерь Божья, – перешептывались девушки в темных углах. – Так и спину сломать недолго!

Каким-то образом Бонни с легкой материнской руки почти выздоровела и уже была готова ехать домой. Алабама купила для них с мадемуазель спиртовку.

– Но для чего, мадам? – насторожилась мадемуазель.

– Англичане всегда возят с собой спиртовку, – объяснила Алабама, – на тот случай, если ребенок подхватит круп. У нас такой привычки нет, поэтому мы чаще имеем дело с больницами. Конечно, младенцы все равно выздоравливают, но в дальнейшем одни предпочитают спиртовки, а другие – больницы.

– У Бонни нет крупа, мадам, – высокомерно изрекла мадемуазель. – Ее недуг вызван исключительно нашей поездкой.

Ей хотелось, чтобы поезд скорее тронулся и унес их с Бонни подальше от неаполитанских казусов. Алабаме тоже не терпелось выпутаться из этих приключений.

– Надо было купить билеты на курьерский поезд, – сказала Бонни. – Мне срочно нужно в Париж.

– Это и есть курьерский, привереда!

Бонни с невозмутимым скепсисом уставилась на мать.

– На свете есть много такого, что тебе неизвестно, мамочка.

– Это вряд ли.

– Ах, – не скрывая своего одобрения, засуетилась мадемуазель. – Au ’voir, мадам, au ’voir! Удачи вам!

– Мамочка, до свидания. Не слишком перетруждайся, когда будешь танцевать! – из вежливости крикнула Бонни, когда поезд тронулся.

Привокзальные тополя звенели кронами, словно карманы, набитые серебром; раздался тоскливый свисток, и поезд скрылся за поворотом.

– Вот вам пять лир, – сказала Алабама неряшливому извозчику, – и будьте любезны доставить меня в Оперный театр.

Весь вечер она просидела в одиночестве – без дочери. Прежде ей даже в голову не приходило, насколько полнее становится ее жизнь в присутствии Бонни. Она сокрушалась, что так мало времени провела у дочкиной постели. Наверно, могла бы пропустить пару репетиций. Ей хотелось предстать перед дочерью в спектакле. Еще неделя репетиций – и она дебютирует как прима-балерина!

В мусорную корзину вслед за сломанным веером отправился набор забытых Бонни открыток. Вряд ли стоило посылать их в Париж – ей вдогонку. Алабама взялась за штопку своего миланского трико. Итальянские пуанты были хороши, чего не скажешь об итальянских трико: слишком плотные, они врезались в бедра при исполнении арабеска «круазе».

II

– Хорошо провела время?

Дэвид встретил Бонни под розовеющим яблоневым цветом – там, где страховочной сетью раскинулось Женевское озеро, оберегая акробатически изогнувшиеся горы. Напротив вокзала в Веве над рекой вырисовывался приятными глазу карандашными линиями прекрасный мост; горы, подпирая друг дружку, вставали из воды на фоне роз «Дороти Перкинс» и сплетения лиловых клематисов. Природа устилала растительным покровом каждый уголок и каждую расщелину: нарциссы прокладывали вокруг гор свой млечный путь, дома тяготели к земле вместе с пасущимися коровами и горшками с геранью. На привокзальной площади дамы в кружевах и с парасольками, дамы в льняных платьях и белых туфельках, дамы с мандариновыми улыбками властвовали над всеми стихиями. Женевское озеро, много веков палимое беспощадным сверканием, слало проклятья высоким небесам из надежного бытия Женевской республики.

– Очень, – коротко ответила Бонни.

– Как мама? – настаивал Дэвид.

Одет он был по последней моде этого лета, и даже Бонни с некоторым изумлением отметила отцовский лоск – свидетельство тонкого вкуса. Его одежда была выдержана в жемчужно-серых тонах; создавалось впечатление, будто брюки из шерстяной фланели и свитер из ангоры сами по себе, храня свое декоративное предназначение, оказались на его фигуре. Не будь он столь хорош собой, ему нипочем не удалось бы создать такой авантюрный и вместе с тем благопристойный образ. Бонни гордилась отцом.

– Мама танцевала, – ответила Бонни.

По улицам Веве расползались вальяжными пьянчужками глубокие летние тени; напитавшиеся влагой облака плыли, будто листы кувшинок, по сверкающему небесному озеру.

В отель их доставил заказной автобус.

– Номера, князь, – известил печально-учтивый администратор, – по причине празднеств будут стоить восемь долларов в сутки.

Коридорный отнес их багаж в золотисто-белый инкрустированный «люкс».

– Ой, какая красота! – вырвалось у Бонни. – Даже телефон есть. Настоящая élégance!

Она закружилась по гостиной, включая один за другим аляповатые торшеры.

– У меня своя спальня и своя ванная комната, – мурлыкала она. – Как хорошо, папочка, что ты отпустил мадемуазель на vacances![202]

– Как ваше королевское высочество оценивает свою ванну?

– Ну… чище,