Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

– Ванна в Неаполе была грязной?

– Мама сказала, что нет… – растерялась Бонни, – а мадемуазель сказала, что да. Каждая свое говорила, – призналась она.

– Алабама должна была проверить твою ванну.

До него долетел тоненький дрожащий голосок, напевающий сам себе в ванне «Savez-vous planter les shoux…»[203] При этом плеска воды слышно не было.

– Ты коленки отмываешь?

– До них еще очередь не дошла… a la manière de chez-nous, à la manière de chez-nous…[204]

– Бонни, поторопись.

– Можно мне сегодня лечь спать в десять?.. on les plante avec le nez…[205]

Бонни, хихикая, промчалась по комнатам.

Солнце подмигивало из золотого плетения; призрачный ветерок слегка шевелил занавески; горящие торшеры под розовыми абажурами смахивали на разведенные средь бела дня походные костры. Комнатные цветы были чудо как хороши. Где-то полагалось находиться часам. В детской головке Бонни мысли весело носились взапуски. Верхушки деревьев за окном казались ярко-синими.

– Неужели мама ничего не рассказывала? – спросил Дэвид.

– Ой, знаешь что, – вспомнила Бонни, – она устроила для меня детский праздник.

– Вот как славно; расскажи-ка.

– Ну, – начала Бонни, – с нами была обезьянка, потом мне стало плохо, а мадемуазель раскричалась, когда я закапала платье вареньем.

– Понятно… ну, а мама что сказала?

– Мама сказала, что могла бы делать два вращения, если бы не оркестр.

– Наверно, у вас было очень интересно, – сказал Дэвид.

– Ой, да, – отделалась полуправдой Бонни. – Очень даже… Папа…

– Да, милая?

– Папочка, я тебя люблю.

Смех Дэвида напоминал барабанную дробь.

– И это правильно.

– Я тоже так считаю. Можно сегодня поспать с тобой в одной кровати?

– Исключено!

– Мне было бы так уютно.

– У тебя точно такая же кровать.

В детском голосе прорезалась внезапная деловитость:

– С тобой мне не страшно. Не зря же мама любила спать у тебя под бочком.

– Что за глупости!

– Когда я выйду замуж, мы всей семьей будем спать на одной широкой кровати. Тогда я за всех буду спокойна, а мои дети не станут бояться темноты. Тебе же самому нравилось быть под боком у родителей, пока ты не встретил маму, так ведь?

– Да, у нас были родители… а потом у нас появилась ты. Нынешнее поколение не нуждается в чьей-либо опоре.

– Почему?

– Да потому, что душевный покой требует, чтобы человек не забывал свое прошлое и с надеждой смотрел в будущее. Поторопись, а то не успеешь одеться к приходу гостей.

– А дети будут?

– Да, я позвал всю семью одного знакомого, чтобы ты не скучала. Мы поедем в Монтрё, там дают балетный спектакль. Впрочем, – оговорился Дэвид, – тучи набежали. Похоже, будет дождь.

– Только бы не было дождя, папочка!

– Будем надеяться. Вечно что-нибудь портит праздник: не обезьяны, так ливни. Пойдем-ка встречать гостей.

В предзакатных лучах, красноречиво подкрашивающих розовым елочные стволы, гостиничный дворик пересекали следом за своей гувернанткой трое светловолосых ребятишек.

– Bonjour[206], – сказала Бонни и томно протянула руку, по-детски изображая гранд-даму.

Однако наперекор всему она тут же бросилась к пришедшей девочке.

– Ой, у тебя платье – точь-в-точь как у Алисы в Стране Чудес! – воскликнула она.

Девочка оказалась на пару лет старше Бонни.

– Grüss gott[207], – сдержанно произнесла она, – у тебя тоже милое платьице.

– Et bonjour, Mademoiselle! – Мальчики были младше сестры. Бесцеремонно пробившись к Бонни, они по-армейски вытянулись перед нею во фрунт, как и положено швейцарским школярам.

На аллее под ухоженными платанами дети выглядели очень живописно. Зеленое сукно горных склонов, подобно морю, уходило вдаль, чтобы кануть в тусклые закрома легенды. С фасада отеля свисали приятно расслабленные синие и розовато-лиловые гроздья вьющихся горных растений. Ясный горный воздух рассекали детские возгласы, а подступающие громады Альп создавали ощущение уединенности.

– Что значит «это самое»? все время в газетах попадается, – осведомился восьмилетний голос.

– Дурачок, что ли? Это просто сексапильность, вот и все, – ответил другой голос, десятилетний.

– В кино «это самое» бывает только у очень красивых женщин, – вставила Бонни.

– А у мужчин, хотя бы у некоторых, разве этого не бывает? – огорчился младший из братьев.

– Отец говорит, это есть у всех, – высказалась их старшая сестра.

– Не знаю: мать говорила, что только у немногих. Бонни, а твои родители что-нибудь рассказывали?

– Ничего они не рассказывали, потому что я в газетах ничего такого не читала.

– Вырастешь – прочитаешь, – сказала Джиневра, – если такое еще будут печатать.

– А я зато видел отца в ванной, под душем, – заговорщически прошептал младший мальчик.

– Подумаешь! – фыркнула Бонни.

– Как это «подумаешь?» – возмутился малолетний голос.

– Да вот так. Что здесь такого? – заспорила Бонни. – Я, например, с ним вместе купалась голышом.

– Дети… дети! – приструнил их Дэвид.

Озерную воду накрывали черные тени, эхо пустоты лилось по горам и воспаряло над озером. Нахлынуло ненастье; земля пропиталась швейцарским ливнем. Плоские узловатые лозы вокруг гостиничных окон устроили кровопускание над подоконниками; георгины кланялись штормовому ветру.

– Какой может быть праздник под дождем? – в отчаянии кричали дети.

– Наверное, танцовщики, как и мы, наденут галоши, – предположила Бонни.

– Выпустили бы лучше дрессированных тюленей, – размечтался мальчик помладше.

Теперь слезоточивое солнце неспешно опускало на землю тонкий дождевой полог. От влаги деревянные помосты вокруг эстрады окрасились в цвета отсыревшего серпантина и липких масс конфетти. Мокрый свет вспыхнувших фонарей проникал сквозь красные с оранжевым грибы тентов, как будто здесь устроили выставку осветительных приборов; фешенебельная публика поблескивала яркими целлофановыми дождевиками.

– А вдруг дождь затечет вот тому в рот? – встревожилась Бонни, когда на фоне омытых дождем шиншилловых гор появился оркестр.

– Может, он еще и лучше заиграет, – отозвался самый младший. – Я иногда в ванне ныряю на дно и булькаю – очень красиво получается.

– Мой братик булькает потрясающе, – изрекла Джиневра.

Сырой воздух губкой размазывал музыку; девушки обмахивали шляпки от воды; когда просмоленную парусину скатали в рулон, обнажились опасно-скользкие подмостки.

– На «Прометея»[208] замахнулись, – сообщил Дэвид, сверяясь с программкой. – Я вам потом расскажу эту легенду.

Взлетая в прыжках с вращением, Лоренц собрал воедино все свое смуглое великолепие и, сжимая в воздухе кулаки, разглашал тайну горного неба. Обнаженное, отполированное дождем тело истязало себя невообразимыми позами, распрямлялось и, прежде чем упасть, зависало в воздухе на манер подброшенного листка бумаги.

– Смотри-ка, Бонни, – окликнул дочку Дэвид, – здесь твоя давняя знакомая!

Арьенна, преодолевшая лабиринт технических сложностей – дерзких вращений, заносчивых пируэтов, – исполняла партию розового купидона. Промокшая и неубедительная, она истово выполняла все сверхчеловеческие требования своей роли. Вымучивая сложнейшую интерпретацию, труженица в ней заслоняла актрису.

Дэвида вдруг захлестнула жалость к этой девушке: она так усердствовала ради зрителей, которых волновали только стремительно намокавшие предметы одежды и собственные неудобства. Танцовщиков