Меркьюри - Эми Джо Бернс

– Мы так поняли, она была больна? ― с нарочитой жалостью в глазах уточнил полицейский, и Марли сразу не нашлась, что ответить.

Насколько это было следствием болезни, а насколько – попыткой выживания?

Несколько мгновений они глядели друг другу в глаза, и он ждал подтверждения того, во что уже успел поверить. Того, что исходило непосредственно из уст Мика: дескать, ее смерть была неизбежной, и колесо уже завертелось, и никто ничего не мог с этим поделать.

Каждой своей частицей Марли желала воспротивиться этой лжи. Однако она сразу вспомнила про другую тайну ― ту, что просила хранить ее Элиза. И задалась вопросом: а как насчет ее преданности и верности данному слову, готовности поступить по чести? Способна ли она доказать это сейчас, несмотря на уход Элизы?

И Марли могла бы поклясться, что в этот момент услышала так же четко, как свой собственный, голос свекрови, жестко скомандовавший: «Просто ответь на этот чертов вопрос!»

– Да, ― кивнула Марли. ― Она была больна.

Собственный ответ так глубоко ее потряс, что, когда полицейский выразил соболезнования и Марли наконец за ним закрыла, она прислонилась спиной к двери и сползла на корточки, тяжело переводя дух.

Она не знала, что ей делать, а потому занялась тем, чем бы занялась сейчас Элиза. Прошла на Элизину кухню, пролистала книгу рецептов до затрепанного, написанного от руки рецепта куриной запеканки с брокколи и сырным соусом и принялась за готовку. Позднее она поставила каждому порцию возле его закрытой двери, осторожным стуком сообщив о прибытии кассероли. Затем точно так же разнесла по тарелке с чили. Затем сэндвичи с индейкой.

Они с Тео ужинали вдвоем.

– Мама, ― спросил мальчик, отпихивая в сторону пудинг, ― почему все на нас сердятся из-за смерти бабушки?

Даже Шэй не спустился составить им компанию. Тот вообще почти ничего не ел.

– Они вовсе не сердятся, дружище, ― сказала Марли, хотя и понимала, что, возможно, Тео прав. ― Они грустят.

Скорби за собой Марли особо не замечала. Единственное, что она точно испытывала, ― так это злость. Гнев, что умерла Элиза, а не Мик, и бессильную ярость от того, что она полюбила свекровь ― эту бесстрашную, способную воспламенить любого женщину, ― которая ей так и не ответила взаимностью. Марли не смела сопоставлять свою потерю с той утратой, что оплакивали сыновья Элизы. И не знала даже, как ее определить. А потому, чтобы не думать об этом, она взялась планировать насущное: последний путь Элизы, прощание, погребение, поминки. Все то, что идет поперек к кругу жизни. Марли взвалила все эти хлопоты на свои плечи.

«Вот что значит быть членом семьи, ― говорила она себе. ― Даже когда никто этого не ценит».

На третий день ее навестила Джейд, привезя Марли лоток с запеченной пастой зити. Подруга озабоченно поглядела на Марли и вокруг: под глазами мешки, в раковине грязные кастрюли.

– Марли, ты ж терпеть не можешь готовить.

Она лишь слабо улыбнулась. Тогда Джейд велела Тео принести спальный мешок.

– Пошли ко мне в салон на несколько часиков, ― предложила она. ― Просто развеяться немного.

– Я не могу, ― с горечью сказала Марли. ― Здесь все словно рушится на части.

Она понимала, что дело тут не в грязной посуде, и не в кипе неразобранной почты на столе, и не в засыхающих растениях на террасе. Проблема была в том, что Джозефы молниеносно разобщились, едва не стало человека, который первым свел их воедино.

– Посмотри-ка на меня, ― сказала Джейд.

Марли подняла взгляд на подругу.

Некоторое время между ними происходил безмолвный разговор, ведь в словах у них не было необходимости. Марли пыталась исправить то, что исправить было невозможно, и Джейд это поняла.

– Я заберу Тео на ночь к себе, ― сказала она. ― Чтобы ты могла хоть как-то отдохнуть.

Лишь теперь Марли поняла, что не принимала душ с тех пор, как Элиза была еще жива. После отъезда Джейд она забралась в ванну под обжигающе горячую струю, не потрудившись даже включить свет, и разрыдалась, закрыв лицо руками.

Четыре дня спустя семейство Джозеф устраивало похороны и поминальный фуршет. Прощание прошло при большом стечении народу и довольно формально ― в церкви, где на чердаке по-прежнему лежало, спрятанное, тело Холлиса. Проводил службу престарелый пастор, временно назначенный пресвитерией, поскольку все еще пребывали в уверенности, что Холлис бросил свой приход. И кафедра, и прямоугольный гроб Элизы, и стоявшее в церкви пианино ― все было убрано бледно-лиловыми георгинами. Пастор Леннокс не был знаком с Элизой, равно как и не пребывал под впечатлением того розового ореола успешности, что окружал семейство Джозеф в Меркьюри.

– Не могли бы вы рассказать мне о ней? ― спросил пастор Леннокс у Марли перед самой службой.

– Честно? Ох, даже не знаю, с чего и начать…

Марли предпочла отстраненный вариант ответа: дистанция, дающая обезличенность, лучше близости, вынуждающей ко лжи. И действительно, она прожила с Джозефами уже четыре года, и хватило одной лишь ночи, чтобы доказать: она совершенно их не знает.

На прощании Леннокс перечислил основные вехи жизни Элизы, и Марли еще сильнее пробрало холодком. Лучшая выпускница класса, знаменитый школьный кулинар. Очень любила читать. Большую часть своих денег и времени жертвовала на церковные нужды.

Бэйлор вызвался сказать прощальное слово о матери. Шэй выступать отказался. Все три отпрыска Джозефов сидели в строгих отглаженных костюмах, равно как и Тео, костюмчик которому Марли отпарила сама. Утюг был Элизин, и Марли сделалось не по себе, когда она его взяла. Ее смерть как будто просачивалась буквально в каждый предмет в доме ― даже в старый галстук Уэйлона. Марли не видела его на муже со дня их свадьбы.

Бэйлор застыл возле кафедры с отсутствующим лицом посреди множества букетов. Глаза у него запали, губы растрескались. Он потер пальцами подбородок, тихо буркнул: «Твою же…». Поняв, что микрофон передал во всеуслышание его ругань, добавил: «Вот ч-черт», ― после чего сел на свое место. Красноречиво зыркнул на Уэйлона, вскидывая ладони.

Уэй медленно поднялся. С поникшими плечами приблизился к аналою. Помедлил немного, собираясь с духом, поглядел на собравшуюся толпу. После чего Уэйлон ― этот всеобщий утешитель ― собрался с силами, чтобы блеснуть красноречием, которого недоставало его братьям.

– Моя мать была святая, ― начал он.

Марли захотелось громко закричать. Уэйлон всегда был таким честным! Зачем же теперь он так падает в ее глазах?

Ей