Токсичный компонент - Иван Панкратов

– Понимаешь, есть любовь и всё, что с ней связано. Любовь – это огонь, это пожар. Я тебе сейчас как женщина это рассказываю – у меня именно так. И я в этом огне горю – прямо сейчас, здесь, перед тобой.

Она продолжала смотреть на него сверху вниз, касаясь ладонью его щеки. Добровольский и не пытался встать, заворожённо слушая. Она вновь становилась той женщиной, которую он помнил, – её глаза сияли, распущенные волосы закрывали часть лица, но она не обращала на это внимания.

– К этой любви постоянно примешивалось ещё одно чувство. Всего одно. Оно было адресовано не тебе! – но оно отравило мне всю душу. Это чувство – жалость. – Она постучала по книге пальцем. – Жалость оказалась токсичным компонентом. В её присутствии самые сильные чувства покрываются сажей и гаснут. Она вытесняет собой всё, заполняет каждую щёлочку, любое свободное пространство, настолько она сильна в этом.

– Тебе стало жалко Егора? – спросил Максим. Кира кивнула и бросила книгу на диван.

– Моя жизнь полна жалости уже много лет, – грустно ответила она. – Я из жалости живу с ним, из жалости ухаживаю, из жалости не ухожу. Я придумала себе высшее предназначение, потому что так легче жить, но где-то внутри я всё время чего-то ждала. Попав сюда, я поняла, чего именно. Ты сумел это сделать, Макс. Сумел разбудить во мне настоящую любовь. Я вспыхнула. Но жалости было слишком много.

– Токсичный компонент, – прошептал Добровольский.

– Да. И Егор тоже это понимает.

– Что именно?

– Что я не смогу. – Она отступила на шаг. – Я не смогу быть с тобой, Максим.

Добровольский вдруг увидел, как в палате сейчас с каменным лицом читает свою книгу Егор. Читает и ждёт, когда его жена вернётся и принесёт с собой очередную порцию жалости.

– Ты думаешь, он готов простить? Готов смириться, закрыть глаза на измену?

Кира поднесла палец к губам, а потом кивнула. С каждым шагом она отходила всё дальше и дальше. Максим провожал её взглядом, не веря в происходящее.

– Помнишь, ты назвал мне фамилию своего предшественника – Платонов? – спросила вдруг Кира, уже стоя в дверях. – Сказал, что здесь какая-то тайна, про него вспоминают с неохотой, причина увольнения – тайна, покрытая мраком.

– Конечно, помню, – кивнул Максим.

– Я попросила поднять материалы по истории со взрывом. Там была женщина – Полина Аркадьевна Кравец. Она пострадала при взрыве, лишилась левой руки и половины лица, после чего перенесла несколько сложных операций. Платонов, если я правильно поняла, был с ней в тех же отношениях, что и мы с тобой – только они оба были врачи и оба свободны. Через три месяца после всех этих событий Платонов сделал Полине официальное предложение, а ещё через несколько дней после того, как она согласилась, Кравец решила покончить с собой, приняв огромную дозу таблеток и оставив записку: «Виктор, прости, слишком много жалости вокруг. Больше, чем любви. Это убивает меня». Я видела фотографию записки, она в материалах есть. Красивый почерк, каждая буква словно нарисована. Представляю, сколько людей вокруг пытались проявить своё участие, заботу, жалость, внимание, сколько сочувствующих взглядов ловила она на себе… Может, я бы тоже… Хотя, наверное, вряд ли. Как видишь, мне что-то подобное не по плечу.

– И чем кончилось с Полиной? – промолвил Максим, ожидая услышать слова о том, что она умерла.

– Как часто бывает в таких случаях, что-то пошло не так, – ответила Кира. – Её нашли раньше, чем она погибла. Реанимация, токсикология, реабилитация. Платонов выходил её, после чего сразу уволился и вместе с ней уехал. И никто не знает, где они сейчас. Вообще никто. То есть я могу, конечно, их найти по своим каналам – но зачем, если люди этого не хотят?

Добровольский не ожидал услышать такое от Киры. Он попытался что-то сказать, но слова будто перемешались в его голове в невообразимую кашу.

– Теперь ты понимаешь, что такое жалость, Макс, – уже из коридора говорила Кира. – Она убивает. Или человека, или любовь к человеку. Прощай.

Замок щёлкнул, отделяя прошлую жизнь Максима, в которой была Кира, от той, в которой её никогда больше не будет.

12

Добровольский, совершенно опустошённый, не в силах подняться, сидел и смотрел на лежащую перед ним книгу.

– «Токсичные компоненты пожаров», – в который уже раз вслух прочитал он название. – Нет, не может быть, – не хотел он соглашаться со сказанным Кирой, с тем, что она ушла и больше никогда не вернётся. – Бред какой-то.

Он встал и открыл дверь в коридор. Никого. Все палаты закрыты. Чего он ожидал? Увидеть её на стульчике возле ординаторской? Обнять за плечи, поцеловать, пожалеть?

При слове «пожалеть» в голове прозвучал голос Киры: «Жалость – токсичный компонент». Максим был уверен, что ещё долго будет слышать эти слова и примерять их на всех окружающих людей и пациентов. На Клушина, не пожалевшего мать, на Клавдию, не скрывшую облегчения от смерти отца, на Евгению Петровну, оставшуюся ради сына-наркомана в отделении, на тётку Новикова. На Лазарева, не сдержавшего слёз, на Кириллова, выносящего завёрнутых в простыни детей, на себя…

В кармане зажужжал телефон.

– Ты в полицию сообщил? – спросил Небельский.

– Нет ещё, – вспомнив, что надо дать телефонограмму, ответил Максим.

– Не забудь. Слушай, а кто у тебя в форме был? Дама какая-то при погонах.

– Это жена одного пациента. Капитан из Следственного комитета. Только с работы вернулась. Она вообще поздно приходит, – соврал Максим.

– Ясно, – сказал Костя и нажал «отбой».

Решение выписать Ворошилова пришло как-то само собой. Он понял, что ничего страшного с его ранами уже не произойдёт, пару перевязок он может сделать и дома, а вот видеть ещё несколько дней Киру здесь, в отделении, он больше не хотел. Это тоже была своеобразная форма жалости – только к себе самому.

Ближе к обеду, совершенно не торопясь, наряд полиции прибыл для того, чтобы поговорить с Марченко. Максим показал им, где реанимация, и увидел, как Кира выкатила мужа в кресле в коридор. На коленях у Егора стояла большая сумка. Сама Кира в руке держала чехол с офицерской формой.

Добровольский хотел быстро зайти в ординаторскую, но потом решил выдержать всё до конца и проводить их. Кира молча, не глядя на Максима, прокатила кресло мимо, но Егор тронул её за руку и тихо сказал:

– Дорогая, отнеси вещи в машину, а потом приходи за мной.

Кира молча согласилась, взяла сумку, которая явно была для неё тяжела, и вышла на улицу. Егор поднял