Токсичный компонент - Иван Панкратов

даёт только смерть, но живут и делают вид, что не думают об этом. А Люба просто решила мне помочь. Она поняла меня. Прочувствовала. Такие, как она, на другом уровне всё видят и чувствуют. Ближе к реальности. У неё, когда отец сел, мать запила по-чёрному и инсульт заработала. И Люба с ней сидела четыре года. Дерьмо выгребала, кормила с ложечки. В школу ходила, как могла, деньги зарабатывала тоже… как могла. «Я, – говорит, – на всю жизнь запомнила тот день, когда мамка умерла. Она вот только дышать перестала – а я через минуту себе уже стакан наливала. Все думали, что мать поминаю, а я просто по амнистии вышла». Вот и я захотела – по амнистии, понимаешь? Выйти и пожить ещё.

– Помочь она тебе предложила – с Егором? И это должно было произойти именно сегодня? – наконец выстроилась в голове у Добровольского цельная картина. – Потому ты и напиться решила? Для храбрости?

– Не для храбрости, – вздохнула Кира. – Чтобы совесть заглушить.

Она замолчала, потому что приближалось самое главное место в их разговоре – рассказ о том, что произошло только что. Максим не торопил – он сам боялся услышать это.

– Мы договорились, что я дам Егору феназепам и уйду к тебе, – собравшись с силами, продолжила Кира. – Люба зайдёт в палату через час, введёт героин в подключичный катетер, убедится, что всё случилось так… Так, как и планировалось. А потом просто пойдёт в туалет и дверью громко хлопнет, чтобы я услышала. Два раза хлопнет, как будто не закрылось сразу. Здесь же слышно хорошо, особенно ночью.

Максим слушал Киру и понимал, что при неудачном раскладе она хотела подставить Марченко. У Киры было неопровержимое алиби, которое создал он сам, и от этого стало немного не по себе – он почувствовал себя в какой-то степени использованным.

– Ты ушёл со своей историей и задержался, – говорила Кира. – Я хотела найти коньяк, но так и не поняла, куда ты его спрятал. Возможно, это спасло Егора. Если бы ещё рюмка или две – я бы уже ничего не соображала. А тут вдруг – господи, да что ж я делаю?! Я же человека убиваю сейчас, хоть и не своими руками, но ведь мужа собственного, с которым много лет прожила. Дёргаю дверь – закрыто! Хватаю телефон и звоню Марченко, а сама вижу, как тебя сейчас, что она крадётся по коридору со шприцем. Люба вдруг отвечает: «Чего надо?» Я кричу: «Не делай этого, отменяется всё, не подходи к нему!» Она молчит. Тут я вообще чуть по двери не сползла, потому что решила, что опоздала. «Он живой? – спрашиваю, а у самой руки трясутся, голос какой-то чужой. – Ты ничего не сделала?» «Нет, – отвечает, – всё приготовила, сейчас пойду». Как будто меня не слышит. Я ей тогда в лоб заявляю: «Я из Следственного комитета, я здесь специально, чтобы следить за тобой! Если ты выйдешь сейчас из палаты, я тебя застрелю!» А сама в дверь кулаком стучу. Она мне: «Серьёзно, что ли? Ну ты, Кира Марковна, сука ментовская!» Я ещё сильнее стучать стала, казалось, полчаса прошло, и вдруг дверь открывается. Я думала, что это ты – а это Валентина с ключом. Я ничего не объясняла, её оттолкнула и побежала к своей палате.

Максим слушал этот рассказ и словно впервые видел Киру. Он вдруг понял, что совсем не знает её и даже не догадывается, на что она способна в жизни. Он видел перед собой взволнованную, испуганную, растерянную женщину, совершенно не похожую на ту роскошную и раскрепощённую красавицу, что непостижимым образом оказалась в его постели и проводила с ним ночи.

– Забежала к Егору – он не спал. Лежит, книгу свою электронную читает. Ты помнишь, у него какая-то крутая, с подсветкой, поэтому вся палата в темноте. Я ещё подумала – чего это он не спит? А он смотрит и говорит: «Я бы сейчас поверил, что ты с работы, если бы не тапочки». И опять в книгу. Я к Марченко в палату – а она лежит и пена изо рта. На полу шприц. Я Валю позвала, а сама в сторону отступила, потому что… Мне очень неприятно было видеть её… Пена, потом рвота какая-то… Отошла к своей двери – и понимаю, что Егор на меня смотрит с кровати. Смотрит не отрываясь. Потом берет что-то из-под одеяла и высыпает на тумбочку. Феназепам. Весь феназепам, что я ему давала. То есть он вообще ни одной таблетки здесь не выпил. Тут реанимация прибежала, а потом ты. – Она перебралась на край дивана, встала, посмотрела на Максима сверху вниз. – Я не смогла, – сказала она. – Я подошла очень близко… И не смогла.

– Я бы тоже, наверное, не смог. И слава богу, что мне не нужно стоять на такой грани. Меня сейчас больше интересует – как ты разгребёшь все последствия для себя? Я не про Егора, – уточнил он, – я про Марченко. Ведь она обязательно расскажет, что ты была в курсе. Нельзя придумать, что она будто была у тебя в разработке?

– Ты слишком много смотришь фильмов про ментов, Макс, – усмехнулась Кира. – Какая разработка? Она что, губернатор?

– А тогда как быть?

Она положила ему руку на волосы, легонько провела по ним пальцами.

– Не думай об этом. Я в своём ведомстве сумею всё уладить. По крайней мере, мне так кажется. Может, конечно, я ошибаюсь – но и тогда санкции будут не очень серьёзными. Подумаешь, уволят.

Она развела руками, показывая, что не сильно от этого расстроится. Потом Кира подняла с дивана книгу, ещё раз посмотрела на её название и сказала:

– И ведь всё из-за этого…

– Из-за книги?

– Из-за того, что у меня было много времени подумать, пока ты на дежурствах уходил по делам и оставлял меня здесь одну, – объяснила Кира. В её голосе не было ни единой нотки претензии. Она просто констатировала факт, не более. – Я много чего нафантазировала здесь, под одеялом. Как мы гуляем с тобой по набережной, ходим в кино, едем куда-то на машине на море, держимся за руки, летим в отпуск в Тайланд… Я всю жизнь с тобой уже наперёд распланировала. Сейчас я кажусь себе леди Макбет – только я не ребёнка убить хотела, а собственного мужа. А в мечтах всё у меня складывалось идеально – ты, я, солнце, море. Семья, любовь… Но что-то постоянно мешало. Что-то зудело, как комар над ухом, и подтачивало эту идиллию.

Она ещё