Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– На веки вечные! – торжественно возгласил Ашанин, сверкая глазами. – Буквально по предсказанию Варвары Афанасьевны, что выйдет у нас ссора из-за той самой дамы, которая привезет мне из Петербурга известие об отказе нам бароном в декорациях.

– Удивительно! – глухо произнес Ростиславцев, качнул значительно головой и перенес даму пик на короля червей.

VI

Кто герой? Тот, кого не потрясет взгляд женщины.

(Из индийской рукописи I века по Р. X.).

В третьей из зал галлереи palazzo Pitti[55] пред «Видением Иезекииля» Рафаэля, этою маленькою картиной, по грандиозности замысла и очаровательности исполнения не имеющей себе равной в мире, стояли в одно светлое октябрьское утро белокурый молодой человек и молодая же дама в круглой черной шляпе с пером, из-под которой выбивались в изящном беспорядке пряди вьющихся рыжеватых волос. Оба они равно молча и недвижно глядели на возносимого «поверх облак» апокалиптическими зверями и ангелами-детьми Бога сил, но далеко не равное, по-видимому, впечатление производило на них это гениальное полотно. Между тем как в жадно взиравших на него, широко раскрытых глазах молодой женщины сказывался неподдельно-страстный художественный восторг, на лице ее спутника выражалось не то какое-то тоскливое утомление, не то досадливое сознание чего-то удручающаго и раздражающего.

Она быстро обернулась на него, вся сияющая.

– Что вы про это скажете? – проговорила она по-русски вполголоса, ввиду целой стаи американок, облеченных во все цвета радуги, в сопровождении своих кавалеров и под водительством чичероне подвигавшихся в это время к картине.

– Символика какая-то! – процедил он сквозь зубы и как-то неестественно щурясь.

– Ну да, конечно, – живо возразила она, – так и должно быть: ведь это видение пророка… в Библии… Разве вы не читали?

– A вы? – спросил он, ухмыляясь.

– Что я?

– Читали сами?

Нет, она, бедная, «сама» не читала или хорошо не помнила, и залепетала, видимо сконфузясь:

– Все равно… Вещь сама за себя говорит… Это такая прелесть, такое величие и поэтичность концепции!..

– Принято восхищаться, известно!..

– The famous vision of Hezekiel1! – скверным английским акцентом произнес за ними водивший америиканскую компанию чичероне.

Заатлантические девы и Джонатаны так и ткнулись все вооруженными pince-nez глазами на картину.

– Beautiful indeed!.. О-о, the lovely painting2![56] – загоготали кругом их птичьи гортани.

– Тоже вот, – пропустил белокурый, – не сказать бы им – они бы так и прошли мимо, не заметив; a на, мол, говорят им, вот этим самым восхищаться требуется, – они и в писк!..

– Так на то они и из той страны, где ничего этого нет и быть не может, – проговорила дама чуть-чуть пренебрежительно и скороговоркой, отходя и направляя шаги в следующую залу.

«Да и не нужно вовсе никому», – чуть не добавил к словам ее молодой человек, но почему-то сдержался и поплелся за нею, устало передвигая ноги.

Она повела его прямо к очаровательному портрету герцогини Урбино, известному под названием: «La bella di Tiziano»[57]3, остановилась и опять спросила:

– Hy a это как вам нравится?

Он посмотрел на полотно, потом на нее и усмехнулся слегка.

– Вроде вас несколько!..

Она вся вспыхнула от удовольствия.

– Разве потому, что и она рыжа, как я!.. Это любимейший цвет женских волос у мастеров венецианской школы, – как бы поучительно вставила она, – но где же мне с моей frimousse4 идти в сравнение с этою идеальною красавицей! Я никак не ожидала, что вы способны льстить.

– Льстить? – повторил он. – А я думал, напротив, вы на меня рассердитесь.

– За что?

– Да потому, что лицо у этой госпожи самое неинтеллигентное.

– Ах, вы с этой стороны нашли у нее сходство со мною? – расхохоталась молодая женщина.

Он не смутился.

– Нет, у вас все же больше смысла в выражении.

– Merci beaucoup5!.. Ho скажите, – переменяя тон, молвила она, глядя ему с любопытством в глаза, – неужели вы и к этой просто женской прелести остаетесь равнодушны, как и ко всему остальному?

Молодой человек засмеялся:

– С чего же приходить в восторг от немого полотна!

– А если б она была живая, влюбились бы? – быстро спросила она.

– Не знаю… Я не влюбчив, – почел он как бы нужным прибавить.

Она, видимо, хотела, что-то сказать на это, не сказала и только с неопределенным выражением пожала полными плечами своими:

– Поедемте домой, вас ничем не расшевелишь.

– Поедемте! – усмехнулся он опять.

Они вышли, спустились с лестницы. Ливрейный слуга в штиблетах и culotte courte6 кинулся за ожидавшим на площади ландо нашей дамы… Но она уже переменила намерение.

– Не хотите ли на полчаса сюда, в Boboli[58], – обратилась она к своему спутнику, – у меня есть билет для входа от префекта.

– Извольте.

– Предложите мне руку по крайней мере, – засмеялась она опять. – Quel sauvageon7! – прибавила она, глядя ему еще раз прямо в глаза.

Он молча подставил ей локоть; она продела в него руку и так и повисла на его руке…

У входа в сад разгуливал полицейский страж. Взглянув на пропускной билет, поданный ему молодою женщиной, он почтительно приложил руку ко лбу и указал вслед за тем на раздваивавшуюся впереди аллею, как бы говоря: «вправо или влево, куда угодно»!

В саду было пустынно, как на Робинзоновом острове. Тень и свежесть так и манили укрыться от жгучего италианского солнца под густолиственную сень вековых платанов. Наша чета уселась на скамью у мраморного Фавна…

– Ах, как хорошо! – заговорила дама, сладостно вдыхая полный аромата воздух. – Когда подумаю, какая теперь гадость в Петербурге!.. A здесь «лавром и лимоном пахнет»8. Это у Пушкина, кажется, где-то…

– Не знаю.

– В «Каменном госте», да, вспомнила… Вы читали?

– Нн-ет, кажется…

– Вы и поэзии не любите? – вскликнула она чуть не в отчаянии.

– Отчего же! Некрасова даже и очень люблю.

– Не – кра-сова, – протянула она с гримаской неудовольствия на алых губах.

– Ну, конечно, «мужицкий поэт», по-вашему? – скривил он губы в свою очередь.

– Разве он «мужицкий» в самом деле? – удивилась она. – Я ничего его не читала… Нет, нет, погодите: «Что ты жадно глядишь на дорогу», что цыгане поют, – это ведь его?

– Его.

– Ну, вот это я знаю. Ce n’est pas mal du tout9… И все в таком роде, в демократическом, у него?

– «Муза мести и печали», – как-то невольно изысканно проговорил молодой человек, – настоящий поэт своего… нашего, – как бы поправился он, – поколения.

– Да-а? Ах, я непременно в таком случае хочу прочесть его всего. Я хоть и старуха сравнительно с вами, но все