Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– Хорошо сделаете! – одобрил он, качнув головой. – Просветитесь.

– Вы находите, что мне это нужно? – промолвила она серьезным тоном, меж тем как глаза ее смеялись.

– Вы, разумеется, говорите это насмех, – возразил он несколько раздраженным тоном, – и полагаете, что вам чересчур достаточно того, что вы знаете и в чем, по-вашему, вся мудрость человеческая заключается, a что вот меня, напротив, требуется выдрессировать к разумению всех тех прелестей, которые мне не доступны… по великой тупости моей, конечно, – так ведь это? – заключил он с насилованною иронией.

– За что же вы рассердились, Василий Иваныч? – жалобным голосом произнесла молодая женщина. – Я ничего про себя не думаю, кроме того, что ничего серьезно не знаю, как все мы, светские, a уж никак не имею претензии «дрессировать» вас к чему-то… A мне просто жалко… ну да, жалко, что такой молодой человек… молодая душа не находит в себе никакого отклика на все эти чудеса искусства, которые я вожу вас показывать вот уж сколько дней, a вы, как слепой какой-то, точно не видите совсем… Ведь все это наслаждения, autant de jouissances10, которые вы будто назло отбрасываете от себя, a мне это больно… не рассердитесь на меня опять! – больно за вас… Вы не можете же мне запретить de vous porter intérêt11, – как бы неудержимо досадливо вырвалось у нее, и легкий румянец выступил под белоснежною кожей ее лица.

Ta же внезапная краска покрыла на миг и его бледные щеки; глаза сверкнули… Но он тотчас же опустил их.

– Что же делать, не так воспитан, видно, чтобы понимать изящное, – подчеркнул он, стараясь сохранить тот же иронический тон.

– Неправда! – горячо вскликнула она. – Вы не семинарист какой-нибудь, чтобы не понимать…

– Бывший семинарист именно, – перебил он ее, – вы мой паспорт видели: «Не кончивший курса в Казанской духовной академии, сын священника…»

Она замахала руками.

– Неправда, неправда, vous parlez le français tout aussi bien que moi12, я не верю вашему паспорту!..

– Вы полагаете, он… фальшивый?

Молодой человек изменился в лице…

– Оставьте, какое мне дело! – торопливо, не доканчивая фраз, заговорила она. – Я знаю вас, a имя все равно… Вы имеете свои причины, и я уважаю… Когда-нибудь потом… когда я заслужу ваше доверие… вы мне скажете. A теперь я не хочу, не хочу, и не смейте говорить об этом!.. Я знаю только 13-que vous êtes aussi bien né que moi, и совсем не то, чтобы вы не были в состоянии понимать, a просто vous vous faites fort de mépriser l’art-13, и вот это самое я и хотела бы знать, почему вы считаете нужным его презирать?

Невольная усмешка пробежала в складках губ Поспелова (читатель, не сомневаемся, давно успел узнать его, равно как и его собеседницу): слова ее видимо польстили его самолюбию. Но брови его в то же время сжались с каким-то сосредоточенным, чтобы не сказать мрачным видом.

– Я ваше искусство, «l’art», не презираю, – начал он с заметно дидактическим оттенком в речи, – и не скажу, как сказано это было несколько лет назад, впрочем, совсем не в том смысле, какой был дан этим словам во враждебном лагере, что «сапоги выше Шекспира». Я даже нахожу, что оно имело свою raison d’être в прежнее время, когда человечество не было так развито, или, говоря определительнее, когда из этого человечества почиталось людьми лишь известное привилегированное меньшинство, – все же остальное были илоты, рабы, вассалы, порабощенные, бесправные, безгласные существа, потерявшие всякий образ человеческий. Для этого меньшинства искусство действительно представляло собою некий облагораживающий элемент. Заказывать картину какому-нибудь Рафаэлю или Тициану, все же был шаг вперед против гладиаторской резни или глупых рыцарских турниров, хотя бы уже потому, что тут уважался человек безотносительно к его происхождению и за труд его платили деньги, a не брали его даром. Наконец это давало производящей этот труд личности возможность выходить из состояния илотизма, в котором находились ее собратья…

– Отчего же «илотизма»? – возразила графиня Драхенберг. – Искусство в Италии расцвело именно в ту эпоху, когда почти каждый город был отдельною республикой и граждане этих городов пользовались полною свободой. Здесь, во Флоренции, я читала, было даже время междуусобных ее войн, когда самый низший класс народа – его так и называли «i popolani», – взял верх над остальными и правил ими сколько-то месяцев или лет, уже не помню.

– Ну, это все равно! – нетерпеливо вскликнул эмигрант, в своем качестве революционера не ведавший да и не почитавший нужным знать никаких исторических фактов. – Полного социального равенства здесь, как и в остальном мире, никогда не было; свободой пользовались только богатые, умевшие тем или другим путем накопить себе капиталы, которыми они, как всюду и всегда, эксплуатировали труд бедняка, наживались потом его и кровью.

– Да, это конечно… – недоумело пролепетала сбитая с позиции молодая женщина, – и это «всюду, всегда», 14-comme vous dites, бывает avec les pauvres gens-14!.. – вздохнула она самым искренним образом при этом.

Голос Поспелова зазвенел внезапным, горячим увлечением:

– И вам, скажите, никогда не приходило на мысль, что этот вечный гнет богатаго над бедным не может быть долее терпим, что социальные условия, при которых возможен он, должны быть низвергнуты?..

– Une révolution, да? – прошептала она дрогнувшим голосом, забегая вперед того, что ожидала от него услышать.

Мурашки пробежали у нее по телу, ей стало разом и жутко, и в то же время сладко, сладко от того именно чувства неопределенного страха, которое заставило ее вздрогнуть.

– Вам это кажется очень страшно? – чуть-чуть насмешливо сказал он.

Она подняла на него глаза с каким-то внезапным и очень забавным выражением отваги:

– Совсем нет; en France, 15-sous la Terreur, женщины, которых вели на гильотину, удивляли всех своим бесстрашием. Если les gens de notre classe должны погибнуть в России, я не побоюсь, soyez sûr… Мне кажется даже, что эта мысль умереть на эшафоте, предо всеми, должна экзальтировать так, что на него пойдешь весело, как на бал… «Décolletée et manches courtes», пронеслось у нее тут же капризным зигзагом мысли, «чтобы показать им себя в последний раз dans tous mes avantages»-15, и сама она чуть не расхохоталась громко этому своему «сумасшедшему» представлению.

– Для чего же вам погибать, когда вы могли бы, напротив… – вскликнул было и тут же оборвал эмигрант.

– Что могла бы, что, говорите… говорите же! – с лихорадочным нетерпением в