Том 1. Усомнившийся Макар - Андрей Платонович Платонов

И женщина полезла.

И еще три дня и три ночи были люди кротами: руками, окровавленными вздрызг, грабастали землю. Только к утру четвертого дня уже умирающий Иван Копчиков почувствовал, что под рукой – мокро. Сначала он думал, что это – кровь у него хлынула из горла так же, как вчера хлынула она из Кондрата. Но кровь – горячая и соленая, а это – то, что под руками, – студеное и горьковатое чуточку.

– Кондратушка, вода никак! – прохрипел Иван, жадно набивая рот сразу пожижевшей грязью.

Кондрат, как угорелый, подпрыгнул вверх и шлепнулся лицом в землю. Лицо уткнулось в холодную грязь… Потрескавшимися губами он начал высасывать из нее скудную влагу. Но влаги было слишком мало.

– Ло… па… той бы раз один ковырнуть, – еле выговорил Кондрат.

Но ни у кого из мужиков не было для этого силы. А баба совсем умирала – из нее лез новый человек. Неминучая смерть поджидала его. Он все-таки лез. И баба визжала, как убиваемая сука, и грызла зубами камушки.

Тогда Иван вспомнил солнце, которого из колодца не видно было. Вспомнил, что солнце хохотать будет над ними – побежденными.

– Не-эт, брешешь, не сдамся! – дико заорал он и, собравшись с силами, налег на лопатку. Раз, другой, пятый.

И спасение пришло. Перед смертью – ухо человека слышит все. И вот, услышал Иван, как засочилась в ямку тихая вода.

Тут шлепнулось к ним что-то мягкое сверху. Иван поднес это что-то к глазам. Это был – заяц. Волк принес зайца умиравшим друзьям. Волк спасал спасшего его Ивана.

Два дня люди пили горькую воду и жрали все, что им приносил волк. Силы снова пришли к ним – и люди вылезли наружу. Первое, что они увидели, – был сдыхавший от жажды волк. Иван, плача, привязал его на веревку и спустил в колодец:

– Отдышись, милачок!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

в коей босота собирается Иваном в большевицкую нацию

– Народонаселения нету. Одним с солнцепеком нам не смордоваться… Баба моя народить нацию не управится. Надобно теперь суды людвы понагнать… Хоть самую дырь на дырьве, абы б было в норме же усе – головы и руки…

Это Кондрат думу надумал. А Иван давно догадался.

Взял лыдку дохлой коровы у Кондрата, кликнул волка и пошел ходом.

Дён через пять пошли местности народонаселенные. Попадались по дороге уже попы, куры, травы, густолиственные дерева и прочие жители земли.

Попал Иван в деревню Меренячьевку. Идет по улице с волком. Тот собак шелушит до костей молчком.

Видит Иван сидит у колодца странник. Парень, видать, не особо пожилой, а разглодан голодом до души – одни глаза неистовые сверкают и ищут.

– Подходи сюда, горюн, – крикнул Иван.

– Ходи сам, если надобно, – прошершавил расколотыми истекающими губами парень.

Иван подошел.

– Здорово.

– Здравствуешь.

– Што сидишь-то?

– А ты што за юзь? Хошь что говорить – балакай, не разводи зря скорбь.

– Со мной хозяйствовать пойдешь, аль нет?

– А куда иттить-то? Земля есть?

– Земли много. Ледобой людей выбил. Слыхал?

– Слыхивал. А скотина есть?

– Покуда волк один, а там видно будет.

– Оно и волк гож, ежели зверь толковый.

– А ты один?

– То-то и скорбь, что не один я. В логу – вон, видишь, лозняк – товарищи некоторые ждут… Деревню ету грабануть мы схотели… Похилить… Запомнил? Ну, помалкивай… Народ тут стерва… Хутора кругом, люди с коготьями. Запалим вот к ночи с того краю… И ты теперь не уйдешь – долбанем.

– А много у тебя народу-то? – спросил Иван.

– Людей двадцать будет.

– Откуда шли-то?

– С Кубани самой дороги крестили. Было сдохли в отделку… Теперча на корм напали.

– Вот што, – проговорил Иван, – ты брось это. Волоки суда всех людей. Поговорим в конец. Будя, с этого прожитку не наешься.

– Ты помалкивай, пока дых еще двошит, а то стукну, в колодец чертометом загудишь.

– Ты не устрашай меня, я сам страшный. Я тебе дело говорю, а ты слова одни пущаешь. Пошли до людей до твоих.

Парень глянул на Ивана – губы-нитки, глаза сияют в черной кайме, телес нету – одна кость, такой сам атаманом был.

– Ну, идем, бабья страсть…

Вышли за деревню. Спустились в лога. Долго блукали.

Тонкой глоткой длинно по-рысьи завизжал парень, аж у Ивана сердце отозвалось и заверещало.

Вышла из логов человечья хмурь и горесть. Один другого тощее и жиже. Но злоба и силушка есть еще.

Обсели Ивана они с парнем-вожаком.

Иван им – так и так:

– Что это за жизнь, за тоска такая? Радость можно руками произвести, а вы людей шуровать задумали. Солнце огромно, жар в нем есть, земли много, воду под землей раскопаем. Вот и будет жизнь. Мирно и богато заживем.

Долго разжевывали бродяги. Ругались и дрались, одному душу вышибли.

К вечеру сошлись с Иваном.

– Идем, волчий брат… Гляди только, если што – душа вон – и слезу не пустишь.

Между бродячими была одна девка. – Глаза смородиновые и пугливые, как будто кто размахнулся над ними, волосья ливнем лили с головы на плечи.

Она молчала всю дорогу, молчала и когда дрались бродяги, и не взглянула на Ивана, молча со всеми и с ним пошла.

– Видал царицу, – сказал вожак Ивану, – с самого Каспия ведем и бережем, как невесту. Одно у нас имущество.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

22 мужчины, 2 женщины и 1 волк

Было на Сурже 22 мужчины, 2 женщины и 1 волк. Кроме того, было еще: 3 хаты и 1 мальчонко-сосунок, Кондратовой женой произведенный.

Больше ничего.

Иван Копчиков собрал в кучу всех:

– Вот чего, братцы, – объявляю я себя предводителем всей нашей нации. И которые мне не подчинятся, нехай в лес уходят – волк дорогу укажет. Без предводителя галки и то не летают… Вдомек?

Предводитель бродяг хмыкнул и нагнулся было за голышом, но волк заметил его движение и так ляскнул зубами перед самым носом бродяжьего предводителя, что тот шлепнулся на зад и сказал Ивану:

– Волк твой, брат, стерва – совладать с волком невозможно подтощавшему человеку, я же подчиняюсь. Действуй.

С этой поры Иван начал командовать.

Прежде всего, работая по 15 часов в сутки, 22 мужчины разрыли Суржу, вогнанную ледобоем в землю. От этого они получили достаточное количество предметов обихода: лопат, плугов и прочего, бабам – чугунов, рогачей и прочего. Нашли пять икон в серебяных ризах – богатея Сусликова. Сорвали серебро с них, досками растопили печку.

Затем артель до исступления рыла землю лопатами, пахала ее плугом (вместо лошади пять мужчин), засевала озимой пшеницею, рожью, которую собрала под