Совок-17 - Вадим Агарев

– Если что-нибудь не очень тяжёлое, то, думаю, сможет! – неуверенно мотнул я головой.

Она помолчала, прикидывая что-то в уме. Потом кивнула.

– Хорошо, Серёжа, комнату найдём. В семейном корпусе. С работой тоже что-нибудь придумаем. Вахту ей не доверю, но кастеляншей или уборка, это можно. Но привезёшь её сам! С паспортом. Прописка у неё, я надеюсь, есть?

Дождавшись от меня утвердительного ответа, Людмила Васильевна посуровела лицом.

– И смотри, Серёжа, чтобы она у меня здесь снова в петлю не полезла! Мне этого счастья здесь не надо! И объяснять тебе тоже не нужно, сам знаешь, с каким трудом я на свою должность вернулась!

– Не полезет! – с максимальной убеждённостью заверил я Боровикову. – Два раза вешаться, это для приличной женщины никак недопустимо!

Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который слишком уверенно обещает то, чего в реальной жизни никто обещать не вправе. Кроме Господа бога или какого-нибудь трижды судимого мошенника…

– Ладно, поможем мы твоей несчастной женщине! – только и сказала она. – Привезёшь, поселим.

– Спасибо! – абсолютно искренне выразил я свою признательность.

– Благодарить потом будешь, – улыбнулась добрая ко мне тётка.

На этом мы распрощались. Без долгих заверений в совершенной почтительности с моей стороны и без игры в участливую благодетельницу с её. Вопрос решился – и, слава богу!

От «Моторостроителя» я сразу поехал в третью городскую. В приёмном отделении меня встретили с тем обычным больничным выражением лиц, которое у медиков появляется при виде милиции – особой радости нет, но и косые взгляды тоже отсутствуют. Дежурная медсестра выслушала меня, уточнила фамилию и только после этого объяснила, куда идти.

– Постарайтесь недолго! – предупредила она. – Ей сейчас лучше не нервничать!

Пришлось пообещать, что уложусь в пять минут.

Шабашова лежала сразу у входной двери в палату. Маленькая, серая и уже как будто заранее готовая к самому невесёлому исходу. Лицо осунулось, глаза провалились. Увидев меня, она не удивилась. Только посмотрела устало и как-то безразлично.

– Опять вы, – сказала она. – Что ж вы всё ходите и ходите… Один за другим…

– Опять я, – согласился я, подтаскивая стул к койке. – Как здоровье, Таисья Ивановна?

– А вам-то, что за дело от моего здоровья? – спросила она с тихим равнодушием. – Какой теперь прок от того здоровья, есть оно или нет?! А касательно этого, – бабка потрогала перевязанную шею, – Так меня уже ваш милиционер допрашивал, я ему всё подписала.

– Подписала и хорошо! – бодро согласился я, – А дело это теперь уже самое моё прямое! Потому как поручили мне вас, Таисья Ивановна, из барака переселить! Пока временно. А там видно будет…

Вот тут бабка Шабашова посмотрела на меня уже без прежней своей безразличной отрешенности. Не мимо, не сквозь, а прямо в лицо.

– Это как же? – поперхнувшись, удивилась она.

– А так. Нашёл я тебе комнату в общежитии. В благоустроенном и со всеми удобствами, чтобы на улицу или в конец коридора не бегать! И в другом месте, чтобы подальше от твоего барака. А еще работу там тебе пообещали дать. Опять же, чтобы глупые мысли в голову не лезли!

Бабка, или, может, не совсем она бабка, надолго умолкла. Потом еле слышно спросила:

– А ты мне часом не врёшь, Сергей Егорыч? Взаправду сейчас всё это говоришь?

– А зачем мне тебе врать? – легкомысленно хмыкнув, пожал я плечами, – У меня на тебя, Таисья Ивановна, серьёзные планы наметились! Если ты, конечно, согласишься мне помочь в одном очень важном для меня деле…

– Не знаю, – честно ответила она. – Я теперь уже ничего не знаю. Да и чем же я тебе, сынок, могу помочь? Или ты хочешь, чтобы я на сына своего чего наговорила? – еще больше посерела лицом Таисья.

– Ничего мне про Виктора не надо говорить! – отрицательно покачал я головой, – Всё, что мне надо, я и так уже знаю! Ты слушай меня внимательно, Таисья Ивановна! Из больницы тебя только через два дня выпишут, тогда я за тобой и заеду. И в общежитие отвезу. Комната своя у тебя там будет. Работа будет. И, самое главное, что никто там тебя не знает. Значит, и пальцами тыкать не станут.

Бабка Шабашова закрыла глаза. Я уж решил, что не достучался. Потом она вдруг мелко зашмыгала носом и заплакала. Не громко, не по-бабьи в голос, а тихо и как-то уж совсем по-старушечьи.

– Я не могу назад домой, – прошептала она. – Они уже всё знают. Я вчера по их лицам поняла. Совсем нельзя мне туда.

– Потому и не поедешь, – сказал я. – Но учти сразу, второй раз в петлю не лезть! Один раз тебя уже вытащили. Второй могут не успеть. Да и подведёшь ты меня крепко, если снова чудить начнёшь! Знай, Таисья Ивановна, я за тебя поручился!

Она кивнула не открывая глаз и не вытирая текущих слёз.

– Работа, говоришь, будет? – спросила после долгой паузы.

– Будет. Не шибко начальственная, думаю, но будет. Может, простыни с наволочками жильцам выдавать. Или убираться.

– Тогда, может… – она осеклась и, помолчав, договорила. – Тогда, может, и поживу ещё…

– Вот и хорошо. Значит, лежи, поправляйся и держись до выписки! – удовлетворённо прихлопнул я себя по коленям и поднялся со стула.

Я ещё уточнил у неё про паспорт, про ключ и про где, и что лежит. Выходило, что самое нужное можно будет забрать и без бабкиного присутствия. В прокуратуру я вернулся уже ближе к вечеру. Колычев был у себя. Игумнов тоже присутствовал. Оба выглядели так, будто день у них не задался ещё до обеда, а после обеда только укрепился в этом своём состоянии.

– Ну, что, удачно съездил? – подняв голову от бумаг, спросил Колычев, как только я вошёл.

– Комната будет и работа будет. Бабка вроде бы довольна и пообещала, что вешаться она больше не станет. Во всяком случае, в ближайшее время.

Колычев посмотрел на меня, но до подробностей допытываться не стал. Оно и правильно. Не его масштаба эти вопросы.

– Хорошо. Слушай, я тут вот что подумал… У тебя, как я понимаю, с этим Шабашовым неплохой контакт установился. Так? – прокурорский упёрся в меня пытливым взглядом.

– Так… Наверное… – ничего пока еще не понимая, ответил я.

– Вот и я про что! – оживился старший следователь, – Понимаешь, я его, этого урода спугнуть не хочу! Есть у меня такое предчувствие, что со мной он может не заговорить! Замкнётся гад, и тогда уже наплачемся мы с ним! А сверху начальство, мать твою… Ты же, Корнеев, сам дополнительно мне удружил! – Колычев ткнул пальцем в какую-то бумажку на