Совок-17 - Вадим Агарев

– Слушай, Витя, а не мог бы ты ответить мне еще на один вопрос? – впился я взглядом в его серое лицо. Стараясь не упустить ничего из его мимики, – Ты только не волнуйся и не бойся, любой ответ на твою судьбу никак не повлияет! – быстро добавил я, заметив, как напрягся упырь. И как в его, доселе мёртвых глазах, сверкнула звериная подозрительность. – Ты только ответь мне, пожалуйста, честно! Ответь мне, как на самом деле было!

– Спрашивай! – пожал он плечами, словно бы говоря, что куда уж хуже может для него быть…

– Скажи, Витя, а ты перед тем, как тех пацанят насиловать и убивать, ты их в животики целовал? – не отрывая взгляда от мутных зрачков нелюдя, во все глаза мониторил я его реакции.

– Ты чего?! – удивлённо вытаращил на меня свои белёсые зенки педофил и убийца. – На хера мне их было в животики целовать?!

Я с шумом через нос выпустил весь воздух, который до того втянул в себя. Похоже, что Витя не врёт.

– А ведь действительно, Витя! На хрена тебе было их еще и в животики целовать?! Ни к чему это тебе! Ты, Витя, оказывается еще далеко не самый гнусный упырь на этом свете! Ладно, Виктор Фëдорович, ты пока отдыхай, а я пойду, мне еще работать надо!

Я уже совсем безбоязненно повернулся спиной к Шабашову и забарабанил кулаком в крашеное железо двери.

Из СИЗО я вышел уже в обед. Когда баландёры из тюремной хоз-банды загремели по продолам своими тележками с арестантской жрачкой. Двор изолятора был мокрый, серый и пах тем, чем ему и положено пахнуть. Казённым домом, кирпичной сыростью и злым железом. А еще старым табачным перегаром и извечной арестантской тоской. Я постоял немного на крыльце, размял шею и только потом преодолел бетонные ступеньки, и пошёл к машине. В голове сидела тупая усталость. Но не та, после которой хочется лечь и сдохнуть. А та, что приходит, когда всё нужное вроде бы уже сделано. Но оттого почему-то становится не легче, а совсем наоборот.

По причине сумрачности осенней поры в некоторых окнах городской прокуратуры уже горел свет. В том числе светилось и окно младшего советника юстиции Колычева. Я это заметил ещё из машины, когда подъезжал к зданию. Как оказалось, Владимир Васильевич принадлежал к той породе следователей, которые после настоящего прорыва по делу не бегут домой с чувством выполненного долга. А, наоборот, оживают и жаждут новых свершений. Таким людям только дай ночью доказательную фактуру, крепкий чай и перспективу утром правильно положить фигуранта под протокол. И они самозабвенно готовы работать до рассвета. Пеняя лишь только на то, что не хватило заварки, а ночь оказалась слишком короткой.

У Колычева в кабинете был и Игумнов. Сидел он за столом напротив старшего следака. С ворохом бумаг и видом старательного, но растерянного студента. Которого с исторического факультета внезапно перевели в колбасный цех мясокомбината. И поставили на ответственную работу по закладке дорогостоящих специй в фарш.

Увидев меня, оба подняли головы.

– Ну? – спросил напрягшийся Колычев. Даже не предложив присесть. – Что?

Я молча достал из папки листы с каракулями Шабашова и положил ему на стол.

Он не подхватил их, нет. Взял спокойно. Но по тому, как у него дрогнули пальцы, я понял, моего возвращения он ждал с волнением. Игумнов тоже вытянул шею, но от вопросов он благоразумно воздержался.

Колычев прочитал первую страницу быстро. Потом вторую и уже медленнее. На третьей снял очки, протёр их платком, снова надел и перечитал последний ещё раз.

– Вот же сука! – произнёс он без выражения.

По всей видимости, это у него означало высшую форму профессионального одобрения. Не «молодец», не «хорошо сработано», а именно вот это сухое «вот сука». Значит, бумага легла на его мозг как надо.

– По всем трём? – спросил он.

– По всем трём, – ответил я. – Июнь, август и наш Саша Баунов. На которого мы с вами выезжали.

Игумнов шумно втянул носом воздух, будто хотел тоже что-то сказать, но и в этот раз сдержался. И правильно. Не пришло еще его время так запросто проявлять любопытство в кругу взрослых мужчин.

Колычев встал, прошёлся по кабинету и опять сел.

– Как он на разговор пошёл? – спросил он уже деловито. – Быстро сломался?

– Не сразу. Но как только я подвёл разговор к матери, он потёк. Сначала слабо, потом еще надавил и его прорвало.

– Что ты ему сказал?

– Правду. Что Таисью вытащили из петли. Что весь барак про его «подвиги» уже знает. Что в первый раз повезло, а во второй могут и не успеть. Или же просто-напросто не захотят успеть. И что если он хочет хоть в чём-то не до конца остаться скотом, то должен дать возможность своей матери оттуда съехать.

Колычев помолчал.

– А жёстко ты с ним, Корнеев! – с любопытством биолога уставился он на меня. – Не жалко? Ничего у тебя в душе не ворохнулось, когда ты его самоубийством матери шантажировал?

– А по-другому он бы не стал сотрудничать! – хмуро зыркнул я в прокурорские глаза. – Он упёрся бы, а вы в свою очередь перед своим прокурором изрядно взбледнули бы! Пришлось бы вам тогда злодею каждую мелочь солёным потом и обильной кровью доказывать! Долго и нудно! А соответственно, пришлось бы вам непременно в Москву за продлением сроков мотаться! – злобно оскалился я в ответ на душевные метания советника юстиции. В котором с какой-то радости вдруг прорезался гуманизм и человеколюбие, – И потом, Владимир Васильевич, а разве это не вы давеча подбивали меня на должностной подлог? Не вы ли понуждали меня склонить обвиняемого Шабашова к написанию повинной явки?

– Да ладно, ладно! Чего ты так расстроился-то, Корнеев?! – тут же сдал назад пятками и вошел в разум товарищ Колычев. – Это я так! В порядке рассуждений. Всё-таки, думаешь, не сломался бы он иначе?

– Сломался бы! – неожиданно для всех произнёс Игумнов. – Но не сегодня. И даже не завтра.

Мы оба посмотрели на него. Он заметно смутился, но всё же продолжил:

– Я в том смысле… он и до этого был уже на пределе. Но после матери – да. После матери, конечно, быстрее всё получилось.

Колычев прищурился.

– А ты, Игумнов, оказывается, не только отказные материалы в райотделе читать научился. Теперь еще и мыслить начал… Надо же, хоть ты и историк, а соображаешь!

Игумнов ничего не ответил, но уши у него слегка покраснели. Это потому,