Совок-17 - Вадим Агарев

Упырь поднял на меня тяжёлый, уже совсем не волчий, а какой-то полудохлый взгляд.

– Я… не всё помню… – тяжело выдохнул он.

– Брось, Витя! – оборвал его я. – Только что ты всё помнил! И июнь помнил, и август, и где именно это было, ты тоже помнил. Значит, память твоя на месте. Просто ты, сука, всё ещё экономишь на откровенности. Не выйдет, Витя! Пиши заново. Не для себя. Для меня. А я потом из этого уже следственным людям понятную вещь сделаю.

Он проглотил всë это молча. Только острый кадык у него несколько раз дёрнулся.

– Дальше, – я ткнул пальцем в бумагу. – Вот тут про больницу надо подробнее. Откуда вышел. Куда потом пошёл. Зачем там вообще оказался. А здесь укажи детальнее про лесной массив за туалетом. Не просто «подошёл», а как подошёл. Не «схватил», а как схватил. За какую часть тела! Ты же не первый год живёшь, Витя, ты же у нас мужчина сиженный! И потому прекрасно знаешь, что в таких делах детали гораздо важнее общих слов.

Шабашов опять понуро кивнул и начал излагать со второго листа. Я сел напротив, откинулся на игольчатую «шубу» стены и стал ждать. Камера для допросов была маленькая, замызганно-казённая и до отвращения унылая. Стол, табурет и стул, намертво вбетонированные в пол. Стена, окрашенная той самой скучно-серой масляной краской. Которая одинаково годится как для тюрем, так и для больниц соцреализма. И для всех прочих богоугодных заведений, где советский человек должен быстро понять, что ничего хорошего для него там не приготовлено. В этой комнате не хватало только мух. Видимо, в неволе им было некомфортно. А потому за всех летающих насекомых здесь отдувались я и злодей Шабашов. Упырь Витя потел, дёргался, то и дело облизывал губы. И писал, писал, писал.

Второй лист у него получился уже лучше. Теперь он, преодолев свою внутреннюю осторожность, начал наконец-то собирать свои буквы в кучу связно и по существу. Августовского мальчишку он расписал вязко, мерзко, но довольно внятно. Как заметил. Как заговорил. Чем заманил. Куда повёл. Откуда и как потом уходил. Я заставил его ещё отдельно вписать время, одежду и то, как именно он потом добирался назад. В первом случае он отправился в родное авто-транспортное предприятие, а во второй раз сразу поехал домой. Общественным транспортом. Я заставлял Шабашова вспоминать все незначительные, как ему казалось, мелочи. Потому, что когда человека уже прорвало, надо брать из его памяти всё. Потом он опять соберётся, слипнется в единый осклизлый ком, как магазинные пельмени. И начнёт осторожничать. А сейчас – нет. Сейчас он еще какое-то время будет истекать откровенностью.

С нынешним малолетним Бауновым у Виктора всё пошло ещё легче. Этот эпизод был свежий, не засыпанный пылью времени. Тут он вообще разошелся и разогнался настолько, что я сам его оборвал.

– Всё, Витя! – остановил я Шабашова. – Не надо мне здесь столько лишней живописи. Достаточно! Главное ты уже указал.

Он уронил ручку и закрыл глаза.

– Дай воды! – пробормотал он сипло.

Я постучал в дверь. Продольный, открыв дверь на длину ограничительной цепи и не переступая порога камеры, вопросительно уставился на меня.

– Воды, пожалуйста, принеси! – попросил я его.

Тот молча кивнул. И через две-три минуты принёс воду в покоцанной алюминиевой кружке. Шабашов выпил её жадно, ухватив кругаль двумя руками. Как больной во время лихорадки. Я в это время ещё раз перечитал всё, что он нацарапал. Да, разумеется, это была никакая не «явка с повинной». О которой в своём утреннем прокурорском вдохновении с какого-то перепоя вдруг возмечтал Колычев. Какая ещё, к чёрту, явка, если мы этого урода впятером крутили с его беспокойными руками, ногами и отвёрткой? Никакая это не явка, но и собственноручно изложенная признанка по трём эпизодам, это тоже не комар начихал! Для дальнейшей работы следака, это уже совсем неплохое подспорье. Да, в этих бумажках нет процессуальной стерильности, зато для самого жулика это очень серьёзный рубеж. Который он уже перешагнул.

– Пиши внизу на каждой странице: «Написано собственноручно», потом ставь сегодняшнюю дату и подписывай каждый лист. Как в ведомости за зарплату. И тоже внизу, – велел я Шабашову.

Он всё написал и везде подписал. Криво, с лишним нажимом и коряво, но разборчиво. Фамилия в его подписи читалась, и этого было достаточно. Я аккуратно сложил исписанные листы в папку и поднялся.

– Всё, Витя. На сегодня ты своё отработал. Отдыхай!

Он посмотрел на меня снизу вверх.

– Ты… – начал он и запнулся.

– Что я? – не понял я злодейского посыла.

– Мать… Ты мать из барака, правда, вытащишь?

Я притормозил и всмотрелся в лицо Шабашова. Нет, в содеянном он не раскаялся. И не вспомнил о страданиях им убиенных ребятишек. Но то, что Витя всё же озаботился дальнейшей судьбой своей матери, мне понравилось.

– Вытащу! – подтвердил я свои обязательства по нашему с ним договору. – Если только ты мне сейчас здесь не наврал. И вместо правды не понаписал всякой херни. От которой завтра при допросе следователем откажешься.

Он мотнул головой. Не резко, а тяжело. Будто шея тоже устала держать его большую голову.

– Не наврал я там ничего, – еще раз и медленно покачал он головой из стороны в сторону, – Не буду я ни от чего отказываться! Один хер меня расстреляют… Вы ведь меня живым уже не оставите, я это знаю! – без злобы и даже как-то равнодушно всмотрелся он в моё лицо.

– Тогда вытащу! – глядя в бесцветные глаза выдернутого из людской толпы зверя, пообещал я, – В этом ты не сомневайся. Послезавтра, как выпишут с больнички, так я её и заберу. Пока в общаге поживёт. Со всеми удобствами жить будет, а не как в вашем гадюшнике с общей кухней и сортиром!

Сказав это, я вдруг почувствовал внутри себя неприятный холодок. И не столько от жалости к Таисье или, прости господи, к этому упырю. От высказанного вслух обязательства. Надо будет дополнительно еще подстраховаться. Тем более, что у меня еще со вчерашнего вечера в напрочь отбитом разуме забилась одна мыслишка. На первый взгляд, она вроде бы дикая. А, если отнестись к ней по-оперски, то есть, математически, то глупым авантюризмом от неё совсем не пахнет. Теперь бы еще, как в том анекдоте, дочку Рокфеллера уговорить на замужество с сибиряком Васей…

Я уже поднял руку, чтобы забарабанить кулаком в дверь, когда в голове полыхнула еще одна закавыка. Больше