Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Один православный сказал мне: я не хочу осуждать, но всё же не понимаю романы и связи Введ. Но разве это непонимание не есть уже осуждение? Если я не почувствую и не пойму, что я хуже своего ближнего, то я уже осудил его. Я не понимаю того, чего у меня нет. Если я говорю, что не понимаю какой-либо грех моего ближнего, не просто проступок, а именно грех не понимаю, то тем самым говорю, что у меня этого греха нет, и возвышаю себя.

Есть тайные мысли, которых я стыжусь и скрываю даже от себя самого. Если я удачно скрываю их, то в глазах людей я хороший и нравственный, а если удачно скрываю их и от себя самого, то и в своих глазах я не плох и не безнравственный. Но с религиозной точки зрения это грех и фарисейство. Введ. ни перед другими, ни перед собой не скрывал дурных мыслей, которые есть, может, у всякого или почти всякого человека. Что касается до реализации дурной мысли, например блудной, то в глазах людей и с нравственной точки зрения осуществление хуже мысленного греха, с религиозной же точки зрения иногда может быть и наоборот.

1967

2 января. Я думал, что с 16.Х.63 игнавия прекратилась. Это и верно и неверно. Верно: игнавия прекратилась так же, как и нет со мной моей лестницы Иакова. Неверно: есть у меня моя лестница Иакова, но она стала моим жалом в плоть, Бог сделал ее моим жалом в плоть. И игнавия прозрела в опустошенности чужого, невидящего взгляда, тень от которого осталась, чтобы не усохла душа моя. Игнавия была моим грехом, теперь, объединившись с моим жалом в плоть, она стала моим жалом в плоть, чтобы не усохла душа моя. И сейчас она жалит меня после рассеяния 31.XII–1.1: мне надо исправить некоторые места моего «Видения невидения», и кажется, я уже знаю, что надо сделать, и не могу, ничего не могу.

Я всё время говорю: в одной точке и грех и святость, и вина и обращение. В одной точке были и игнавия, и моя лестница Иакова, и после Х. 63 они сблизились: обе жалят, чтобы не усохла душа моя.

14 февраля. В игнавии и у Д. И., и у меня была какая-то невозможная необходимость: необходимо писать и невозможно писать. Тогда всякое другое дело, даже писание, если не самого главного, было бы изменой необходимому и главному. Но главное, необходимое дело в игнавии было невозможным. Высказывание, фиксирование на бумаге, было высказыванием жизни. Письменная фиксация высказывания была моим стеклянным кораблем. Сейчас его нет. Поэтому хотя временами и много пишу, но удовлетворения нет.

Главное переместилось. Но сейчас погрешность превысила некоторую ненеобходимую фактическую и совершенную норму. В чем избыток погрешности? Знаю, что этот избыток — грех, знаю и грех, но не знаю корень его. Помоги мне, Господи.

23 февраля. Если я что-то делаю для того, чтобы Введ. и Хармс стали известны и правильно поняты, то не в силу долга. Ты освободил меня от всякого долга. А потому, что дело В., Л., О., X. — мое дело. Не мое, а Твое, которое Ты поручил нам выполнить, которое выполняешь через нас, нами.

11 марта. Пока человек живет, он чего-либо хочет, в крайнем случае хочет не хотеть и не жить.

Чего я хочу? Я хочу, чтобы мои ближние были более-менее здоровы и имели хотя бы некоторое удовлетворение от жизни. Я хочу, чтобы рукописи, в том числе и мои, сохранились. Я хочу, чтобы В., X. и Л. были изданы, О. сохранится и будет издан и без моего участия. Я хочу, чтобы они были изданы скорее, но если они сохранятся и будут изданы не сейчас, а через год, два или три — это не пугает меня и не относится к моим первым желаниям. Тем более издание моих вещей не принадлежит к моим первым желаниям. К тому же в этом отношении мое желание амбивалентно: издание их связано с новыми знакомствами и встречами. Я не говорю, что все встречи мне неприятны, но и после приятных встреч почти всегда, а может, и всегда, бывает неприятно. Потому ли, что на мне лежит какое-то проклятие, или это мой грех, что я не могу вместе радоваться и бояться сего славного и страшного имени Господа Бога нашего, но после встреч бывает похмелье, и не только физическое, но и духовное. А я прежде всего хочу радоваться и бояться сего славного и страшного имени Господа Бога моего. И еще я хочу, и прежде всего хочу, и каждый день прошу: умножь во мне веру, Господи, помоги и мне, окаянному, моим жалом в плоть, чтобы оно было больнее, бременем Твоим, чтобы оно было тяжелее, дай знак Фомы. Дай знак Фомы, Господи, чтобы вложить мне руку в рану Твою и чтобы я был верующим, а не неверующим. Верую, Господи, помоги моему неверию.

15 марта. Страха адских мучений после смерти у меня нет. Почему? Потому ли, что слаба вера в личное бессмертие, или потому, что сильна вера в некоторую абсолютную инвариантность души, заключенная в абсолютной реальности Бога, то есть вера в Провидение? Если второе, то традиционный православно-католический страх адских мук и постоянная неуверенность, может быть, грех: желание противодействовать путям Провидения, то есть Богу. Да будет воля Твоя, но и в аду я буду любить Тебя. Но любовь в аду уничтожает ад.

Но верно ли, что у меня нет страха адских мук? Состояние точки, затерянной в бесконечном пространстве, нулевое состояние и представление моего отвержения, оно, пугающее меня, представление бессмертия как временного indefinitum и то, что я назвал одиночеством Бога, представление страдания оттого, что я уже на небе не страдаю и вижу, как страдают оставшиеся на земле мои ближние, — что это, как не адские муки и страх адских мук? Может быть, у меня нет не страха адских мук, а страха материализованных (физический огонь, смола и пр.) или психологизированных (совесть, бесплодное раскаяние и пр.) адских мук, представляемых слишком по-человечески, тогда соединенных с корыстными заботами о своей душе. Это уже психологизм в эсхатологии, страх адских мук надо тоже освободить от психологизма: 1)