В остальное время - Сергей Викторович Штерн

Одно за другим,

как назло, как не бывает, как

происходит

с теми, кто

насмехается над совпадениями.

Сначала

у него

полетела улыбка, и пришлось все

бросить и ехать

чинить,

а через пару дней сломалась

стеснительность,

фирменный

его лубрикант, предмет скрытой

гордости, и,

словно этого

было мало, на выходных он

потерял

редкую, ценную

вещицу – сдержанную бездуховность.

Искали везде, но

так и не нашли. И почему

неудачи сбиваются в гопнические

стаи,

наподобие

бездомных псов? Очевидно, боятся,

что поодиночке с ними легко справиться.

«Я и так…»

Я и так

обо всем знал и думал, что бояться

мне нечего, но

именно теперь

бояться было чего, и бояться не

спустя рукава,

а взаправду,

изо всех сил бояться. Но знал я обо

всем, кроме этого,

и, разумеется,

испуг вышел экспромтом,

и мой страх никого не смог убедить.

«Первое…»

Первое

исполнение моей жизни публика

встретила свистом и

улюлюканьем,

премьера обернулась настоящим

провалом, катастрофой,

руководство

всерьез обсуждало снятие с

репертуара, но

внутренние интриги

предоставили второй шанс, и спустя

пару месяцев

тот же столичный

зал гремел аплодисментами и

требовал на бис. Да,

жаловаться

не на что, но все-таки то, первое

исполнение было

особенным.

Пусть его и не оценили, но лично мне

только оно и запомнилось.

«Капюшоны, дожди…»

Капюшоны, дожди,

размолвки – то ли смешно,

то ли как вчера.

Близорукость,

доверчивость, глупость –

то ли грустно,

то ли как

вчера. Зеркало, мороз,

подъезд, упрямство,

обиды, луна,

синяк, звонки, опоздания,

горечь, поцелуи,

клятвы, дом,

фонари, то ли как вчера,

то ли до сих пор.

Я ничего не

знаю, но готовлюсь к

худшему. Может,

безлунной

ночью грусть заплутает

и не отыщет путь

к моему порогу?

Напрасные мечты.

Стук в дверь. Придется открыть.

«По-хорошему…»

По-хорошему,

даже горе надо заслужить,

о радости и

говорить

нечего. На батарее сушатся

тщательно забытые

кем-то кружева,

и опять на потолке в кухне

бурые пятна –

страшно

вообразить, сколько лет крыша

в этом доме

протекает.

Моя жизнь напоминает дыру в

кармане, и горе

похоже

на ворованные

вещи. О радости и говорить нечего.

«Тот, кого…»

Тот, кого

любят взглядом, вздохом,

запахом, температурой,

сном и

бессонницей, сухими губами,

влажными губами,

надеждой,

отчаянием, севшим голосом,

потной ладонью –

тому остается

лишь причинять боль, лгать,

разбивать чужое

сердце

с улыбкой в глазах, глупеть

от жестокости,

терять в

привлекательности, быть не

на своем месте

и терпеливо

ждать, когда разлюбят, надеясь,

что все станет, как прежде.

«Чем влюбленней…»

Чем влюбленней

хворост, тем громче треск пламени,

а ты забыл

одного

друга и не звонишь ему, и не пишешь,

и так забыл

крепко, что

даже не вспоминаешь. Чем темнее

небеса, тем

сапфир гуще, а

ты забыл одну женщину и не звонишь

ей, и не пишешь, и

так забыл,

что пытаешься вспомнить, но не выходит.

Чем взгляд яснее,

тем холоднее

губы, а ты забыл одного отца, своего

отца, и

не приезжаешь

в гости к нему, и не пишешь, и так надолго,

так напрочь

забыл,

что успел он умереть, и теперь вспоминать

только и осталось.

«Влюбленность…»

Влюбленность –

это желание свободы, приводящее к

рабству,

любовь – это желание рабства,

приводящее к свободе.

Влюбленность

продает рабство

втридорога, а любовь покупает свободу

за сущие

копейки. И

рабство, и свобода имеют свои

преимущества. Я так и

не смог

до сих пор выбрать между влюбленностью

и любовью.

Amargi[1]

Чего только не принимал

за свободу

все эти годы –

мнимую власть,

мираж случайности

благосклонной,

мякоть привязанности,

белевшую под треснувшей

скорлупой

потерь всевозможных,

а также химеру покоя,

лживейшую из

химер, и затратные

вакханалии похоти, и,

конечно, приступы

самовлюбленного отчаяния,

увлеченного поджогами.

Ни одной

ошибки не миновал

по пути, обманывавшей

рыскающую

слепоту мою. А свобода

в конечном итоге оказалась