Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Это ничтожное воздаяние, – сказал Эбенезер и, хотя в действительности испытал немалую боль от расставания с сестринским кольцом, не посмел проявить своих чувств, когда стянул его с пальца, а Джоан надела ему большее, из рыбьей кости.

– Поклянись, что ты мой муж! – потребовала она.

– Клянусь перед Небесами! А ты моя жена – навеки!

– Нет, Эбен, для меня это чересчур, чтобы желать, а для тебя – клясться. Я не смею надеяться, что ты даже выждешь.

– Порази меня насмерть какое-нибудь божество, если нет! Как ты можешь так думать?!

Джоан покачала головой и провернула на пальце серебряное кольцо с печаткой.

– В любом случае я сейчас должна идти в сушильню, – произнесла она мрачно. – Кольцо поможет.

Когда Джоан ушла, Эбенезер какое-то время всё ещё лежал поперёк кровати полностью одетый, ошарашенный тем, что узнал за вечер. Свеча, заново зажжённая после ужина в честь завершения поэмы, давно прогорела и погасла от лёгкого сквозняка, потянувшегося из коридора при её уходе. В руке он сжимал оставленные ею деньги. Эбенезер ощупал костяное кольцо и вознёс бессловесные молитвы неизвестным богам, даровавшим ему средства избежать, с одной стороны, отцовского гнева, а с другой – самоубийства, и одновременно в какой-то мере освободиться от ужасного обязательства перед Джоан.

«Какое дело поэту до мирской суеты? – спросил он себя риторически. – До имущества и поместий, запутанных правительственных ссор и любовных сетей? Они лишь предметы изучения для него, и чем больше он в них участвует, тем хуже видит ясно и целиком. Я совершил огромную ошибку в самом начале: да, поэт должен броситься в объятия Жизни, как я сказал, и вторгнуться в её сокровеннейшие секреты и прелести, словно любовник, но он должен спрятать своё сердце и никогда его не сдавать, должен быть холоден, как бездушный жиголо, чьё искусство в обращении с женщинами проистекает из отрешённости, или как те святые отцы, которые однажды погрязли во грехе – лучше загнать их в кельи, пусть с пониманием отвергнут мир – так и поэт обязан принять участие в том мире, где рождён, но отряхнуться от него, пока тот его не сковал. Он зоркий и ловкий странник, который, очутившись в чужом краю, перенимает манеру одеваться и замашки тамошних жителей, дабы лучше запечатлеть их варварские обычаи, но он тем не менее пришлый и надолго не задерживается. Поэт может играть в любовь, учение, обогащение или правление – да что там, даже в мораль или метафизику, покуда помнит, что это всего лишь игра, играемая для удовольствия, и поражение или успех не стоят пердка. Я – поэт и никто иной; совесть моя служит только искусству, и точка!»

Сие размышление Эбенезер допустил в оправдание бегства с Джоан, однако к тому времени, когда оно приобрело звучание манифеста, его осенила новая мысль – до того ужасная, что он немедленно выкинул её из головы, но и настолько завораживающая коварством, что она просочилась обратно, и опять, и снова.

«Боже, как я могу даже думать об этом?! Да ещё в минуту, когда несчастная грешница трудится и дрожит в объятиях какого-то дикаря, зарабатывая на наш проезд!»

Но сколько бы ни называл он идею немыслимой, она уже подумалась, и чем больше Эбенезер противился и восставал против неё, тем крепче та впивалась в воображение. Минут через сорок пять он поймал себя на следующих построениях: «Девушка никак не виновата в том, что огромный Мавр её распахал, и заразил, и наградил черным ребёнком, ибо она, несмотря на опиум и блуд, всё та же Джоан Тост, которую я люблю, а слабительные и жестокости Митчелла обезобразили её волосы и зубы, но не нрав. Было поистине благочестиво и щедро оставить мне эти деньги даже при том, что она получила их от моего отца, да ещё и обманом. Более того, она моя жена; для Небес ничего не значит то, что Ричард Соутер, быть может, не властен заключать браки, или что я женился по принуждению, а она вышла замуж под фальшивым именем, или что с точки зрения закона она совершила десятки и сотни измен, тогда как брак наш даже не был окончательно скреплён! Я должен дождаться её возвращения, и в случае, если она не заработает у грязных дикарей шести на наши деньги фунтов, мне придётся по совести вернуть ей средства отца и пострадать-таки от его гнева, который будет тем сильнее, что она обманула его! Этого требует наш христианский кодекс чести, и пусть как поэт я лишь гость в христианском мире, но гость всё равно принуждён соблюдать правила дома».

Но чем принуждён, если не этим самым кодексом? По его прикидкам, времени оставалось в обрез: Эбенезер поднялся с кровати, надел плотную куртку и отыскал конторскую книгу. Сочинять в темноте он не мог, но мысленно пропел свирепую концовку сатиры и прижал тетрадь к груди.

На пути к выходу, в сумраке, его бросило в пот от стыда: «О нет, что я делаю?! Хотя сейчас я больше поэт, чем когда бы то ни было в жизни, а потому ничем не обязан ни единой душе, кроме музы, и никаким законам, кроме моего ремесла. Однако обет мой противоречит как кредо поэта, так и клятве, данной задолго до того Анне, но я, чёрт побери, пообещал и скрепил это кольцами!»

То был последний надрыв. Спускаясь на цыпочках по лестнице и выходя с чёрного хода, Эбенезер прозревал осунувшееся и посуровевшее лицо сестры; крадясь через тёмный двор к конюшне, он вспоминал, как она вручала ему кольцо, а он нервозно клялся умножить её приданое. К тому времени, как он нашёл засёдланную лошадь какого-то визитёра и взгромоздился верхом, образ Джоан Тост отчасти затмился ликом Берлингейма – это, во-первых; а во-вторых, его собственная особа как-то слилась с Анной, так что две пары застыли друг против друга вполне реальными – по крайней мере, в тот момент – и не вполне опознаваемыми.

Холодный декабрьский ветер пронёсся над Кук-Пойнтом и заморозил слёзы на щеках поэта. Он вдавил пятки в лошадиные бока и крикнул: «Пусть покарает меня смертью какой-нибудь бог!» – но банкноты сжал крепче, чтобы не потерять в темноте.

Часть III. Молден выслуженный

Глава