Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Т. к. в последнее время я очень устал, и окончательно доконал меня известный Вам Михаил Борисович, сын Бориса Соломоновича, который всё больше делается похожим на своего папу, то, во всяком случае, часть дороги мы предполагаем проехать на машине. Поэтому напишите, пожалуйста, во-первых, если поедем на машине, то есть на такси, то по какой улице надо ехать в Вашем Петерховском дворе (Petеrshof), и на какой улице надо сворачивать, и куда — налево или направо, вверх или вниз, чтобы попасть на Озерковую улицу в Ваш дом и в Вашу квартиру. Во-вторых, если мы всё же поедем в большой машине, то есть в автобусе, то напишите, на какой автобус надо садиться, и куда ехать, и где выходить.

Если Вы будете так любезны и Вас не очень затруднит моя просьба, то постройте, пожалуйста, к нашему приезду лифт, потому что на четвертый этаж взбираться довольно трудно.

Лидия Семёновна, Тамара Александровна и я, а также и Михаил Семёнович (если бы он был сейчас в Ленинграде) кланяемся Татьяне Николаевне и Вам. Я не сомневаюсь, что и Серёжа Гриб, который завтра предполагает быть у меня, и Анатолий Анатольевич, и Серёжа Слонимский, и Михаил Борисович тоже поклонились бы Татьяне Николаевне и Вам, а также и все достойные люди в Санкт-Петербурге.

19. V.73.

Я. Друскин.

Е. Л. Фейнбергу

‹Ленинград, после 27 июля 1969 года›

Дорогой Евгений Львович.

Прежде всего, я Вам очень благодарен за Ваш ответ. Но всё же он не разрешил моих недоумений. Мне очень трудно формулировать их, потому что я не могу назвать себя даже дилетантом в физике, я просто не знаю ее, кроме нескольких высказываний, очень интересных и, как мне кажется, важных не только физически, но и философски.

Я вполне согласен с Вами, что религиозные идеи не нуждаются в научном подтверждении или обосновании. Скорее, я бы сказал, что наука нуждается в философско-религиозном обосновании. В Ср[едние] века говорили: философия (включая науку) — служанка богословия. Мне кажется, это верно. Ошибка заключалась в том, что эту служанку считали недобросовестной, поэтому богословие всё время вмешивалось в ее дела, регулировало. Само же христианское богословие забыло многое, что говорится в Св. Писании, и заменило это язычески-пантеистской философией Аристотеля, в лучшем случае Платона. Мне кажется, что с конца XIX в. в европ[ейской] культуре происходит переворот, я думаю, более значительный, чем тот, что произошел в XVI в. Это относится и к искусству и к науке. В науке это ответ Майкельсона, квантовая теория Планка, теория относительности Эйнштейна, антипсихологизм Гуссерля. Всё это Вы знаете, я повторяю, т. к. не знаю физики и мне трудно чисто физически объяснить то, что меня интересует. Я хочу сказать, что наука — так мне кажется — приблизительно с 1900 года очень часто и сама того не зная освободившись от опеки богословия, выдающего себя за христ[ианское] богословие, а на самом деле обремененная языческим наследием, стала добросовестной и честной служанкой богословия. Я слышал, что Милн в книге о космологии и теории относительности одну главу посвятил Библии. Кажется, год тому назад по радио какой-то известный английский астроном читал лекцию по физике и теории относительности и тоже упомянул о поразительном предчувствии в Библии теории относительности. Я не знаю, что он говорил, я нахожу это предчувствие, напр[имер], в 1-й главе Книги Бытия: свет сотворен в первый день, а небесное светило, т. е. первые естественные часы, в 4-й день. Значит, мир сотворен не во времени, и не мир — во времени, а время в мире. Но ведь это то же самое, что говорит Минковский в своем знаменитом докладе 1907 г. Об этом же говорит и Августин.

Существуют интуитивные предчувствия научных теорий. Напр[имер], есть сказки о том, как какой-то человек ушел в лес, заблудился там и вернулся в свою деревню только через сутки. А за это время, т. е. за сутки по его часам, в деревне, из которой он вышел, прошло около 100 лет, и, вернувшись, он нашел детей и внуков тех, кто там жил за сутки до того по его часам. Я могу привести еще пример: я не знаю, слышали ли Вы о гениальном поэте Введ[енском], умершем не в нормальных условиях в декабре 1941 г. Я приведу Вам отрывок из его стихотворения, написанного в начале 30-х гг.:

Дверь открылась

Выходит гость

Боль мою пронзила кость

Человек из человека

Наклоняется ко мне

На меня глядит как это

Он с медалью на спине.

Он обратною рукою

Показал мне над рекою

Рыбы плавали во мгле

Отражаясь, как в стекле.

Что это, как не предчувствие идей об антимире, возникших в физике через 20 и 25 лет? Причем Введ[енский] физики, может, не знал, а то, что проходил в школе, сразу же забыл — это его не интересовало.

Простите, что я пишу Вам то, что Вы знаете, я не знаю, как мне сказать Вам то, что меня интересует в нескольких известных мне физических высказываниях.

Ап. Павел сказал: крест — соблазн для иудеев, безумие для еллинов. И еще: Божественное безумие посрамило человеч[ескую] мудрость. Все мы и иудеи и еллины одновременно. Всех нас бесконечно притягивает Божеств[енное] безумие, посрамившее человеч[ескую] мудрость, и одновременно мы боимся его, боимся его как безумия, и оно стало для нас соблазном. Мне кажется, наиболее смелое сейчас не теология, во всяком случае не офиц[иальная] теология, и не философия, а искусство и наука. Эйнштейн произвел переворот в физике, равного которому еще никогда не было. Но великие люди еще более противоречивы, чем не великие. Вы пишете: Эйнштейна с детства интересовало, что будет, если двигаться со скоростью света. Он думал, что законы природы всё равно сохранятся. Вы знаете, Эйнштейн всю жизнь спорил с Богом, он хотел во что бы то ни стало сохранить идола, говоря словами Бэкона, — принцип причинности. Минковскому он, возражая, сказал, что Минковский придает слишком реальное значение математическим уравнениям. Но ведь изменение течения времени или темпы времени в системе, движущейся по сравнению с другой системой, принятой за неподвижную, это уже не только матем[атическое] уравн[ение] или теория, но уже факт, подтвержденный, как я читал, экспериментами. Тогда матем[атические] физич[еские] уравнения не только уравнения, не только способ включения опред[еленных] величин для предсказания будущих явлений, но и познание реальной действительности. Вы знаете, Эйншт[ейн] в своих философских взглядах, которые он признавал необход[имыми] для своих научных открытий, исходил из Юма и Маха, т. е. был агностиком. Поэтому мой вопрос вполне правомерен: чем становится сейчас физика: только ли методом вычисления опред[еленных] величин