Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

писал много, но творчество было для меня мукой творчества — страданием. Я был почти тем, что Кьер[кегор] называет рыцарем веры, а жизнь рыцаря веры, говорит Кьер[кегор], — страдание. Когда же страдание достигало максимума, оно переходило в радость — радость страдания. И всё же я был только почти рыцарем веры, я положил руку на плуг и всё же оглядывался по сторонам. Но почти — ложь. Антихрист — почти Христос. Я почти ушел из жизни, это почти было ложью. После опустошенного взгляда с лета и осени 67-го началось истощение творчества. Затем неслучайная случайность. Я вернулся к тебе. Ты вернула меня к жизни. Четвертая часть Добавления к «Видению» — о молитве, прощание с периодом жизни 16.X.63 — XII 67. Я вернулся к жизни, снова пишу, имею удовлетворение или радость творчества. Хорошо ли это? Я переделываю ТФТ, вернее, после 8-летнего перерыва заново пишу седьмой вариант, он отличается от 6-го больше, чем шестой от первого. То, что я узнал за четыре года после 16.X.63, не пропало даром. И то, что я узнал от тебя и через тебя. Мне не хватало ноуменальной близости: ту, которая была — мама, — я потерял, новой не было, я искал ее не только в Боге, и это тоже была ложь: не только. Бог ревнив, Он требует только. Так я был не готов к этому только. Он послал мне тебя. Но отошел от меня; может, чтобы я искал Его на земле, в жизни: в тебе, в творчестве. Я поднялся на небо и снова упал на землю Я поднялся почти на небо и потому упал на землю. Жалею ли я, что снова упал на землю? Я скажу правду: нет, потому что у меня есть ты. Грех ли это? Не знаю, ведь я был почти на небе, а почти — грех.

29. IX.70. Я.

17

Ленинград, 11 августа 1971 года

Дорогая Тамарочка.

Сегодня я сказал тебе: может быть, и есть еще несколько женщин таких же прекрасных, как ты, но я несовместим с ними. Потом я подумал: я несовместим с жизнью, только пять человек было, с которыми я был совместен, а сейчас осталась ты одна, главная — энтелехия, дверь в жизнь. Эта дверь в жизнь и есть моя жизнь, остальная жизнь мне безразлична. Девять месяцев в году раз в неделю бывает праздник — ты приходишь. Три месяца в году праздник каждый день, он начинается в 10 — пол-одиннадцатого, когда открываются двери Рая. А до этого страшно.

Я говорил: банкротство — религиозная категория, чтобы всё получить, надо всё потерять. А тебя? Сегодня после 3-х я волновался: почему ты не звонишь? Если бы ты не позвонила, я бы всё потерял и ничего не приобрел.

В аду и в чистилище Вергилий вел Данте, а в Раю его вела Беатриче. Ты — моя Беатриче. Я тебя люблю.

11. VIII. Я.

18

‹Ленинград, вторая пол 1970-х годов›

‹…› Сейчас, ты знаешь, я хорошо занимаюсь, т. е. много пишу. Шура раз сказал мне, что он Иоанн Предтеча в поэзии. Я уже давно думаю, что я Иоанн Предтеча в философии. Но иногда на меня находит какое-то состояние пустоты и опустошенности. Иногда это бывает беспричинно, иногда когда я подхожу к трудному месту. То, что я пишу сейчас, ни на кого и ни на что не похоже. И тогда мне кажется: всё это так необычно, что просто невозможно. Я чувствую себя в какой-то пустоте, мне кажется тогда, что если бы я встретился даже с понимающим философом, я не мог бы объяснить или рассказать, что я пишу. Мне кажется тогда, что меня Бог оставил.

Я тебе говорил, что я люблю Шурин «Суд ушел». В конце там есть две строки:

Бог, Бог, где же Ты?

Бог, Бог, я один.

Мои вещи очень различны и разнообразны. Но сейчас, когда я пишу, я понял: всё, что я писал 40 или 50 лет, всё это об одном и том же — о том, что я сотворен, как сказано в Библии, — по образу и подобию Божьему. Это те же три темы, что были и у Шуры: время, смерть, Бог. Только я бы добавил еще одну, она есть и у Шуры: вина.

То, что я пишу сейчас, особенно с лета, т. е. летом мне это открылось, но я долго сомневался и проверял, — то, что я пишу сейчас, формально, может, и очень не похоже на прежние мои вещи, но это то же самое, но точнее. И еще: я неожиданно увидел — я нашел очень важные бинарные оппозиции, а это, может, главное в соврем[енной] структурологии, которую я почти не знаю. Это оказалось для меня приятной неожиданностью, потому что, когда я открыл их, я еще не знал, что в структурологии и лингвистике тоже основное или одно из основных понятий — бинарная оппозиция. У меня они совершенно другие, потому что я занимаюсь не лингвистикой и не литературоведением, мне интересно было, что некоторый формальный принцип исследования в философии оказался тот же, что и в соврем[енной] структурологии. Но у меня он обоснован совершенно иначе и в другой области.

‹…› Дорогая моя Тамарочка, меня мучает и моя некоммуникативность, бес закрывает мне рот, мне делается всё-всё равно, и всё же я пишу, я не понимаю, что заставляет меня писать, когда мне не только не с кем говорить о том, что я пишу, но я даже не знаю, сохранятся ли мои вещи после меня, прочтет ли их хоть один человек.

Когда я пишу свою большую и, должно быть, последнюю вещь — потому что я представляю ее в целом, она очень большая и вряд ли я успею ее закончить, а может, и не смогу, — когда я пишу, я не чувствую своей опустошенной старости, и когда я думаю о том, что мне надо писать, и когда я жду тебя и с тобою, но это ощущение опустошенной старости бывает иногда перед сном и ночью, иногда в промежутках и в встречах с людьми помимо тебя. Моя некоммуникативность — это какой-то мой грех и проклятие, я чувствовал ее и раньше, очень давно, но никогда так сильно, как сейчас. Это уже не игнавия, а что-то еще худшее и страшное, может, это и есть опустошенная старость. Но тогда откуда же то, что я пишу сейчас, ведь это хотя и то же самое, что всегда у меня было, но совершенно новое, и после «Видения» я никогда не писал