Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Я тебе рассказывал о стеклянном корабле. Когда я хорошо писал, то я чувствовал себя в стеклянном корабле, и после писания, и когда на работу ходил — это ощущение какой-то силы: я совершил что-то, и мне важно, что этого никто не знает и не узнает, важно, что я чувствую в себе эту силу. У Шуры тоже бывало это ощущение — в Разговорах — о Ковре Гортензии. Сейчас у меня два стеклянных корабля — то, что я пишу, и ты, но они не распространяются на всю жизнь: когда я пишу, я живу в том, что я пишу, и ничего больше не знаю, и когда я с тобой, мне тоже ничего больше не надо.

В. В. Стерлигову

1

Репино, 21 июля 1956 года

Простите за первую записку.

Простите за вторую записку, т. е. ту, которую сейчас пишу. Т. к. продолжение первого письма приостановилось, т. е. не продолжается, то отвечаю на второе. Но т. к. и ответ задержался, то кратко сообщаю, что согласен с Вами: философы, подбирающие ключики к этому замку, никогда не подберут их. Но кто философ: Вы или я? Вы. В ответе, которого я не написал, Вы прочли бы, что каждый человек спрашивает: почему и зачем, и рассуждает — значит, философ: имеет свое мнение о ключах мира. Я же ищу ключи не к миру, а к своему представлению мира, т. е. к своей душе. Я думаю, ключ — в нерассуждении. Но не рассуждать надо уметь, и это труднее, чем рассуждать. Рассуждает каждый человек, и каждый человек имеет свою философию, только философ, научившийся не рассуждать, не имеет философии. Очевидно, здесь философ уже не Вы, а снова я, или, скорее, я хотел бы им быть. Вот что Вы прочли бы в ответе, если бы я написал его.

Передайте Татьяне Николаевне поклоны и напишите мне в Ленинград, потому что на следующей неделе мы, должно быть, вернемся, т. к. мама всё время болеет. Но до 28 или 29, я думаю, мы будем еще здесь.

21. VIII. Я. Друск[ин].

Мой адрес в Ленинграде: Невский, 150, кв. 93, а здесь: Репино, Приморское шоссе, 179.

2

‹Ленинград, 1959 год?›

Дорогой Владимир Васильевич!

Вот Вы говорите: Да будет воля Твоя, а когда Бог послал Вам испытание и тяжести, Вы пошли против Его воли. Вы уехали в Москву и живете там, потому что так Вам легче. А Бог хочет, чтобы Вам было тяжелее.

Положим, меня обвинили, что я что-то украл и кого-то убил, и знакомые перестали подавать мне руку. Я не вор, ничего не крал и никого не убивал, но ведь я-то знаю, что есть грехи хуже воровства и хуже убийства — это мои мысли. И если знакомые перестали подавать мне руку, то они правы, ведь я совершил бóльший грех, чем воровство и убийство, — я извратил в себе образ и подобие Божие.

«Высокое у людей — мерзость перед Богом». И обратно: многое из того, что у людей считается позорным и за что человека презирают, перед Богом не грех или небольшой грех. Но хорошо ли бежать из города, где меня унижают, в другой город, где меня ублажают?

Пожар вокруг меня — это не несчастье других, а мое несчастье. Я боюсь остаться один, чтобы не оказаться лицом к лицу с Богом. Я боюсь попасть в руки Бога Живого. Пожар вокруг меня — это и есть ограничение меня от других всё равно чем: клеветой, презрением, болезнями, и за всё это надо благодарить Бога, а не бежать в Москву. Я сам боюсь остаться один, чтобы не впасть в руки Бога Живого, тогда Он мне помогает: зажигает пожар вокруг меня, так что я поневоле остаюсь один перед Ним.

Возненавидеть отца и матерь свою, и братьев и сестер, и притом самую душу свою (вар[иант]: жизнь свою) совсем не противоречит другой заповеди: возлюбить ближнего своего. Один мир — я сам и всё, что мне близко, что служит для моего ублажения. И вот это сказано: возненавидеть — себя самого и то, что я люблю, как себя самого. Другой мир — ты. Это то, что ограничивает меня самого. И это возлюбить. Добрый самарянин возлюбил иудея, т. е. того, кто ему был чужд и кто ненавидел и презирал его. И это и был ближний ему — ненавидящий и презиравший его. Но если я возненавижу себя самого, то надо ли бежать от ненависти других? Но от себя самого я всё равно не убегу, только на время отвернусь, увлекшись суетой. Я ублажаю себя самого.

3

‹Ленинград, 1959 год?›

Дорогой Владимир Васильевич!

Ваше письмо обрадовало меня, значит, Вы всё-таки вернулись в Петергоф, я так и думал, что Вы в конце концов вернетесь в Петергоф, поживете в Москве, а потом вернетесь в Петергоф. Вот Вы и вернулись в Петергоф и будете жить в Петергофе, если никуда не уедете, а если уедете, Бог даст, опять вернетесь в Петергоф. Я рад, что Вы вернулись в Петергоф, потому что Петергоф значительно ближе к Ленинграду, чем Москва. От Москвы до Ленинграда часов 6–8 езды, а от Петергофа часа полтора. Поэтому я рад, что Вы вернулись в Петергоф. Когда Вы жили в Москве, я Вас не ждал, потому что от Москвы до Ленинграда очень далеко, часов 6–8 езды поездом, а из Петергофа значительно ближе, всего часа полтора или два, поэтому я Вас жду, Т. Н. и Вас. И Лидия Семёновна ждет Т. Н. и Вас, потому что теперь Вы живете не в Москве, от которой до нас далеко, часов 6–8 езды на чугунке ‹…›, а от Петергофа до Ленинграда значительно ближе, всего полтора-два часа езды. И Тимофей ждет Вас. Когда Вы были в Москве, не ждал, а когда вернулись в Петергоф — ждал.

Как Ваша борода? Стекает ли драгоценный елей с головы на бороду? (Псалом 133). Лидия Семёновна и Тимофей хотели ее увидеть. Я тоже соскучился по ней. Должно быть, она выросла за это время. Но Вы будьте осторожны. Помните, как Иван Иванович, торопясь утолить свой голод, так жадно набросился на антрекот, что забыл вынуть изо рта свою бороду и съел антрекот с куском своей бороды. После этого он ходил с клочной бородой.

Л. С., Тимофей и я кланяемся Т. Н. и Вам и ждем Вас. Если поездка утомит Вас, то Вы сможете отдохнуть у нас и полежать на кроватях и на диване.

Приезжайте.

Я. Друскин.

4

‹Ленинград, 1959 год?›

Дорогой Владимир Васильевич.

Т.