Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

Еще сообщаю Вам под впечатлением 150 г, Матисса и еще 100 г, что второй раз был в Эрмитаже и видел французов, и особенно меня поразил Матисс, а не Пикассо, у которого мне мешает литература и чувства. Мне кажется, у Пикассо я вижу чувства, потому что их всё равно не избежать и ощущения тоже сопровождаются чувством.

Вы спрашиваете о Трауготах. Отвечаю: 2 и 3 недели тому назад я говорил с В. П. Они вместе с Г. Н. предполагали поехать на дачу в Финляндию. Вот и всё, что я знаю.

Кланяйтесь Т. Н.

Я. Друск[ин].

5

‹Пушкин?›, 20 июля ‹1960-е годы›

Дорогой Владимир Васильевич!

Сообщаю Вам, что я собираюсь написать Вам письмо, и уже не день, не два и не три, и т. к. пройдет еще некоторое время, пока я соберусь, то я и решил сообщить, что собираюсь написать Вам письмо. И вот сообщаю.

Еще сообщаю Вам, что игнавия прошла: деревья и небо прогнали ее. Что же касается до моей личной жизни, то сообщаю Вам, что сообщить нечего: кажется, ее нет, почти нет, если не считать за личную жизнь зубную боль. Но вот я написал это и вижу, что это ложь. Во-первых, кроме зубов у меня болит еще иногда живот. Во-вторых, я живу здесь не один. В-третьих, я не знаю, что значит личная жизнь, как один человек не знал, что он всю жизнь говорил прозой.

Благодарю Вас за Ваше письмо. Все Вам кланяются, передают приветы и разные пожелания Вам и Вашему животу. Я тоже.

Передайте поклон и привет Татьяне Николаевне и Люсине.

Я буду рад, если Вы мне напишете.

20. VII.

Я. Друскин.

6

‹Пушкин? лето, 1960-е годы›

Дорогой Владимир Васильевич!

Сообщаю Вам, что у меня здесь есть друг. Он немного моложе меня и всегда радуется. У него удивленно радостные глаза. Мне кажется, он всё время удивляется: Господи, как всё хорошо. Он очень тихий, если посмотрите на него, он улыбается. Но вчера мы поссорились, вернее, я его обидел, и он заплакал. Потом он объяснил, что я грубо поздоровался с ним. Но это было не так. В этот день мы с ним здоровались по крайней мере 3 раза, он любит здороваться, и в четвертый раз я ответил недостаточно внимательно, т. к. о чем-то думал, он это почувствовал и заплакал. Но сегодня утром мы уже помирились. Я Вам сказал, что он любит здороваться: когда он сидит на горшочке, а я прохожу мимо, он всегда кричит мне: здласьте — вместо р он говорит л. Ему 2 с половиной года и зовут его Вова.

Еще могу Вам сообщить, что через окно в уборной я вижу лестницу Иакова. Всё же остальное пока не так хорошо.

Кланяйтесь Татьяне Николаевне и Люсине.

Я. Друскин.

7

‹Ленинград›, 31 декабря ‹1960-е годы›

Дорогие Татьяна Николаевна и Владимир Васильевич!

Франциск Ассизский называл свое тело братом ослом. Он особенно не измождал его, но и не баловал. Но вообще-то его надо держать строго, потому что, что с него требовать? Осел есть осел. Так что Вы припугните Ваших ослов и ослиц, что если они и дальше так вести себя будут, то Вы перестанете кормить их. Вы увидите, они испугаются и сразу перестанут охать и вздрагивать. Что касается до моего брата осла, то он здоров как бык, как самый тощий чахлый бык. Правда, в последние дни он у меня тоже чего-то раскапризничался, но сегодня, кажется, входит в норму. А вообще мы напрасно всё сваливаем на наших братьев ослов и сестер ослиц. Во всяком случае, что касается до меня, то я точно знаю: мой брат осел ни в чем не виноват, он вполне невинный, во всём виноват я сам. Даже вдвойне виноват: как только он заболеет, я его обвиняю. А между тем виноват я: я заразил его своей греховной мыслью. Но ведь он не может мыслить, у него мысль — моя греховная мысль сразу же материализуется в какую-нибудь телесную боль или болезнь. И недавно тоже у него заболел зуб и пришлось вырвать зуб и два корня. А виноват был не он, а я — мое уныние, мой грех. И выходит, что осел не он, а я. И это бы еще ничего, если бы только осел. Осел ведь не знает, что он только осел, а я знаю, и всё же остаюсь ослом, а это уже грех.

Простите, что столько написал о своем осле, т. е. о себе самом, поправляйтесь, пишите, звоните и приходите к нам.

Лидия Сёменовна и я кланяемся Вам и поздравляем с Новым годом и скоро наступающим Рождеством Христовым.

31. XII.

Я. Друскин.

8

‹Ленинград, январь 1973 года›

Дорогой Владимир Васильевич!

Жду великолепного идиота. Мне надоели умные аспиранты, ассистенты, кандидаты и приват-доценты. Имбецил и дебил, я мечтаю о встрече с Великолепным идиотом.

Неотвязная противность преследует меня уже с 12 октября. В конце декабря она приняла новую форму: упорный бронхит, сердечно-легочная недостаточность, леность, тяжесть в теле, расслабление членов, уныние, смущение мыслей, мнительность от изнеможения тела, временное пресечение надежды, омрачение помыслов, недостаток человеческой помощи, скудость в потребном для тела и тому подобное. Исаак Сирианин, которого я сейчас процитировал, утешает меня: от сих искушений человек приобретает душу одинокую и беззащитную, сердце омертвевшее и смирение. И сим дознается, начал ли он вожделевать Создателя. Я хочу верить авве Исааку. Ап. Павел сказал: когда я немощен, я силен. Я немощен.

Лидия Семёновна и я кланяемся Татьяне Николаевне, Люсине и Вам. И ждем Вас всех.

Я. С.

9

‹Ленинград›, 19 мая 1973 года

Дорогой Владимир Васильевич,

Большой маленький советский художник, простите меня, старого невежу, дебила и имб[е]цила; Вы правы, а я виноват: телефонные звонки не заменяют письма, и мой возраст не оправдывает, а усугубляет мою вину.

К сожалению, не могу ответить Вам такой же искусной, красивой и беспредметно выразительной кляксой, которую Вы нарисовали мне в последнем письме.

В среду, если Вы разрешите, если мы будем живы и здоровы и если Бог даст, то мы приедем к Вам. Т. к. я предполагаю или всё же хочу скоро уехать в Пушкин, то и у меня и у Лидии Семёновны почти все дни будут заполнены всякими делами нужными или скорее ненужными, т. к. мы «печемся о многом, а важно одно». Лидия Семёновна и я будем Вам очень благодарны, если Вы сможете принять нас именно в среду. Если не сможете или что-либо изменится у Вас или у нас,