Запретная. Враг отца - Марианна Кисс

Ладони Давида, сжимают моё тело, перемещаются, давят и гладят в разных местах. Трогают, ноги, ягодицы, бедра. Одна ладонь проникает мне между ног, я испуганно раскрываю глаза. Никогда ещё ни один мужчина не трогал меня вот так.

Громкий вздох Давида переплетается с моими непроизвольными удивлёнными и испуганными вздохами. Я не знаю, что мне делать. Всё что могу это — принимать как есть, соглашаться на его действия и совершенно не понимаю, какие должны быть мои.

Ещё одно движение, я лечу и падаю на упругую, пружинистую кровать. Дальше с меня стягивают пижамные штаны. Я остаюсь в трусах. Давид нависает надо мной, упирается руками в кровать, ложится на меня сверху, недолго смотрит мне в глаза и сразу склоняется, целует мою грудь. Несмелым движением кладу ладонь ему на голову. Я не знаю как надо, но кажется, делаю всё правильно.

Страшно от осознания того, что происходит, но страшно хочу, чтобы это произошло.

Я устала хотеть, устала мечтать и представлять. Хочу, чтобы это наконец случилось и, наверное, тогда я начну любить его по-настоящему.

Не знаю, будет ли так, но я больше не могу ждать.

Слышу, как он расстёгивает молнию на своих бирюках, стягивает. Стараюсь не смотреть. Испуганно замираю, когда между ног упирается что-то мягкое и в то же время твёрдое. Это оно, вот, уже близко. Я закрываю глаза. Он раздвигает мои ноги, его пальцы скользят у меня там, где можно было касаться только мне.

Отворачиваюсь, погружаюсь в новые ощущения, они приятны и неприятны одновременно. Мне стыдно, но хочется, чтобы всё продолжалось.

Давид нависает надо мной, смотрит на моё лицо, поворачивает, заставляет смотреть на него. Я испуганно замираю, чуть приоткрыв рот, рвано дышу глядя прямо в глаза, в самую их глубину.

— Ты сама виновата, ты вынудила меня… — говорит и, наверное, ждёт ответа, думает, что я сейчас что-то скажу, но я не могу произнести ни слова, я просто хочу, чтобы он поскорее уже сделал это.

Зажмуриваюсь, ощущая, как он направляет в меня свой твердый член. Сильнее раздвигает мне ноги, обхватывает ладонями бедра и делает толчок…

— Ах! — выдохнула от неудобства и боли, схватилась за шею Давида, уперлась. — Подожди…

— Нет, — помотал он головой и продолжил движение.

Ещё и ещё, и я уже не сопротивляюсь.

15

Давид

Невинная… Девственница… Сейчас подо мной… Софья Оравина…

И я голодный до её тела.

Словно передо мной за стеклянной, пуленепробиваемой витриной стоит вкусная еда, а я голодный до такой степени, что иссохся до жил до костей.

И вдруг стекло исчезло, и я дико запрыгнул, схватил… и начал жадно жрать. Не разбирая вкуса субстанции, не понимая нравится или не нравится. Без мыслей о том, что девчонка чувствует, возможно, совсем ничего.

Не замечаю, как морщится её носик, закусываются губы, как глубоки и натужны некоторые вздохи, как упираются маленькие ладони мне в грудь, когда я слишком сильно и глубоко вхожу…

Резко вспоминаю, что подо мной девственница, что это её первый раз и начинаю сдерживать себя… хотя, куда там… плохо получается.

Как пацан, впервые за много лет, как пацан… твою мать.

Только когда все мои чувства сосредоточились на удовольствии, что вот-вот вырвется наружу, я подумал о том, что не нужно бы в неё кончать, вытянул член и парой движений собственной ладонью довёл до семяизвержения прямо Софье на живот.

Она, охреневшая смотрит на эту картину. Откидывает голову, отворачивается.

Охрененное впечатление у неё сегодня.

Я быстро встал, потянулся к шкафу, дернул дверь, схватил первую попавшуюся свою футболку и бросил Софье на живот. Провёл по нему, стирая жидкость собственного производства.

— Ну, как ты? — смотрю на её не слишком довольное лицо.

— Нормально, — не поворачивается, в глаза не смотрит.

Не понравилось.

Ещё бы. Когда на тебя набрасывается голодный до твоего тела мужик и бесцеремонно трахает… кому такое понравится. Тем более, когда это в первый раз в твоей жизни.

Что-то я уже не сильно доволен, что не сдержался.

Делать сейчас какие-то сцены любви бесполезно.

— Иди к себе. Я в душ.

Она быстро встала, подобрала свою одежду и беззвучно ушла.

Какой же я идиот. Какого хрена я к ней полез?

Направился в душ, встал под прохладные струи.

И какое я получил удовольствие, да почти никакого. А она тем более.

Ладно, переживёт.

Взял полотенце, вышел из ванной и сразу остановился глядя на кровать, на размазанные по простыне красные пятна…

Софья

Я вышла из его комнаты и медленно пошла к себе.

Каждый шаг отдаётся где-то внизу между ног. Неприятно. Мокро. Липко.

Иду, прижимая к животу белую футболку, которую Давид бросил мне на живот. Когда подошла к порогу своей комнаты, остановилась, прислушалась… где-то далеко льётся вода. Он пошел в душ. Мне тоже нужно.

Какой-то неприятный осадок на душе и неприятные ощущения в теле.

Не так я себе представляла в своих мечтах. Совсем не так. Хотелось волшебства, а получила неприятность, неудобство, неловкость, ещё и боль.

А эта его сперма на животе, вообще отдельный пункт, после которого мне вряд ли когда-нибудь ещё раз захочется, чтобы меня трогал и обнимал мужчина. Любой.

Короче, эти минуты в его спальне были … просто ужасными.

Пошла в душ. Включила воду, наклонилась посмотреть на свои ноги и увидела размазанную на внутренней стороне бёдер кровь.

Вот и всё — я не девственница больше.

И внутри что-то такое, отчего хочется плакать.

Давид

Холодная вода охладила тело.

Я переоделся и спустился вниз, подошел к комнате Софьи, после короткой паузы толкнул дверь.

Она стоит у кровати.

— Собирайся, я отвезу тебя домой.

Взгляд Софьи вспыхнул недовольством.

— Домой?

— Ты теперь свободна, поедешь домой.

— Но я…

— Не обговаривается, — коротко её прервал.

Единственное, что я сейчас могу сделать избавиться от неё. Пусть валит к своему папаше.

Не закрывая дверь, прошел в кухню, налил себе воды, выпил залпом.

— Домой, — сказал сам себе.

Оттолкнулся от столешницы и снова к комнате Софьи.

— Ты собралась?

— Я не могу так быстро, — по щекам бегут слёзы и капают на вещи.

— Давай без истерик. Ты хотела домой, вот и радуйся. Никто никому ничего не должен. Твой отец никому ничего не должен.

Через десять минут мы едем. Софья на заднем сидении, отвернулась, не смотрит на меня. Это и правильно. Разрубить окончательно этот гордиев узел и жить спокойно. Никому ничего не должен. Разве не этого