Легенды квилетов - Оливия Невельсон

Ведьма нежно обхватила его ладонь, вынула из-за пояса кинжал и сделала маленький надрез. Кровь сцедила к ягодам.

– Сках?

Юноша с надеждой посмотрел на отца. Тот только ухмыльнулся, забрал у Элу нож и сам разрезал себе ладонь.

– Благодарю вас.

Викасе ее благодарность показалась непритворной.

– Что будет дальше?

Элу поболтала содержимое ступки.

– Дальше будет солнце. Знаешь, Сках, – про Викасу она будто забыла, – почему ведьм изгоняют из деревень? Пока вы пьете воду из ручьев и едите мясо, мы питаемся вами. Ты замечал, что я мало ем, и ошибался: благодаря вам я впервые за много лет забыла о голоде. Ты верно угадал: деревня, в которой я родилась, вымерла. Ты ведь и сам когда-то был охотником, скажи: что делает племя, если дичь покинула его угодья?

– Переходит на новое место. Если в силах его отвоевать.

– Я и забыла, что ты был еще и воином. Да, если в силах… Только откуда их взять? Не могу я идти за дичью, Сках, не те годы. Значит, я должна ее вернуть. Кто захочет жить в вечном тумане? Сынку твоему вот не понравилось. А мне, думаешь, нравится, а, Викаса?

Тот молчал, да она и не ждала ответа.

– Говорят, мы призываем дожди и туманы. Люди ошибаются: они сами за нами ходят. Тяжело ведовству твориться в свете солнца. Туманы и болота – вот пища для колдовства.

– И люди.

– И люди… А они туманов и болот не любят. Когда я была моложе, то могла прогнать дождь сама, Сках. Я подчиняла его своей воле не хуже, чем ты Викасу. Но разогнать тучи самой мне уже не под силу, а потому…

Элу поднесла ступку к губам и опорожнила одним глотком.

– …А потому я призываю на помощь ветер! Ты, Сках, станешь моим северным ветром! Холодными зимними ночами ты будешь врываться в дома и тушить костры. В разгар солнечных дней ты будешь приносить с собой соль и горечь. Напоминать юным красавицам о старости, а старухам о смерти.

Пламя костра взметнулось вверх у нее за плечами, превратив ее силуэт в сгусток ночной черноты. Юноша с ужасом смотрел на отца, но тот лишь продолжал ухмыляться.

– Викаса! Ты станешь моим южным ветром! Зимой ты будешь напоминать людям о лете, ранней весной станешь приносить с собой запахи луговых трав и дыханием своим прогонять снег с гор. Старикам ты напомнишь о днях юности, влюбленным – о зове тела, а детям – о временах, когда они пребывали во чреве матери.

И тут отец выступил вперед, выхватил у ведьмы ступку и целиком швырнул в беснующееся пламя.

– А ты, Элу, превратишься в болиголов! И летом и зимой станешь расти на лугах, трястись в одиночестве на ветру и ждать, пока сорвет тебя злая рука. Ты останешься ядом, но по своей воле никого более не отравишь!

Когда отец бросил ступку в огонь, Элу закричала. Викаса не знал, слышала ли ведьма что-то из его слов, но это было уже неважно.

Колдовство должно было свершиться, и оно свершилось.

* * *

Ветра́, которых так ждала Элу, разметали пламя и обрушили его на дом. Заскрипели доски, треснул в огне кувшин, занялась постель. Чудовищный порыв северного ветра разбросал по поляне черепа, южный ветер подхватил золу и развеял ее над океаном.

К утру дом прогорел до основания. Не узнать было в пепелище человеческого жилья, не найти в золе растрескавшейся ступки. Ничего не осталось к утру – и людей не стало.

Только северный ветер с воем принялся гонять тучи над океаном, а южный прошелся по лесам. Обломал сухие сучья, стряхнул с листьев росу, приподнял головки луговых цветов.

Лишь одну поляну обошел стороной южный ветер – ту, на которой за ночь вырос болиголов. Неприметный и одинокий, обреченный ждать злой руки и бессильный явить миру собственную волю.

Даския

Мать маленькой Аяш говорит, что в племени ее любят. Аяш круглая, как полная луна, глаза у нее зеленей, чем мох на деревьях, и смеется она хорошо. «От твоего смеха на сердце светло», – часто повторяет мать.

Отца девочка не помнит. Знает, что звали его Пэйто, что был он мастер вырезать из дерева безделицы, и пел, говорят, хорошо. У нее самой голос тоже дивный, взрослый совсем, низкий и тягучий, как смола.

Аяш иногда сама себе напоминает попавшего в смолу неповоротливого жучка. Медленно переминается жучок на склеенных лапках, да только хуже увязает. Вот и она будто где-то увязшая. Зовет ее мать, а она и не слышит. Все думает что-то свое, а спроси, о чем, – плечами пожимает: как тут объяснишь?

Аяш смотрит, как кружат в небе птицы, и вспоминает мать, что размешивает густое рагу большой деревянной ложкой. Трудно идет ложка, все кругами, а черенок тянет к центру. Готовить девочка еще только учится, но уже хорошо усвоила: мешать не будешь – внизу пригорит, сверху сырым останется. Не выйдет из лени доброго рагу. И сразу ей становится понятно: птицы размешивают небо, чтобы закат красивый вышел. Она тайком уносит из дома рыбу и оставляет ее на камнях – в благодарность.

Аяш смотрит, как накатывают друг на друга волны, а видит мальчишек, сцепившихся на песке. Дерутся – и самим весело, тумаки друг другу отвешивают, а синяков потом не отыщешь. Устанут, разлягутся на песке, будут молча в небо смотреть, а кто ударил первым, и не вспомнят даже.

– О чем ты думаешь, Аяш? – Голос старого Мэхпи скрипуч и ласков. От него девочка зла никогда не видела. Добрый он и такой же, как она сама, рассеянный.

– У старого кедра на утесе кора отошла – это он цветам понравиться хочет. Они прямо на камнях выросли, дедушка Мэхпи.

– Цветам? Расскажи мне о них.

– Они махонькие совсем, дедушка. Мерзнут от ветра, сжались в болотную кочку. Ножки тонкие, а на головке четыре лепестка. И цвет нежный, как у неба на рассвете.

Старый Мэхпи улыбается, подпирает рукой морщинистую щеку.

– Проломник это. К зиме завянет и сгинет да больше на том месте расти не станет. А без коры кедру ох как нелегко придется. Дурак он старый, Аяш.

Девочка сводит бровки, и между ними намечается морщинка.