Не отрекаются любя. Полное собрание стихотворений - Вероника Михайловна Тушнова

Перепела, перепела

одни кричат еще в полях.

Сквозь ветки светится мертво

налитый звездами бочаг.

Сознайся, ты ведь ничего

не знаешь о таких вещах?

А это я – любовь твоя,

по пояс вымокла в росе,

синеют шарики репья

в коротенькой моей косе,

в намокшем платьишке своем

иду, гадая о судьбе.

Иду и думаю о нем,

и это значит – о тебе.

Ты синеглаз, светловолос,

ты статен и бронзовокож,

и мне смешно теперь до слез,

как на себя ты не похож.

Сплошь заметён метелью звезд

полей торжественный покой.

А где-то там, за сотни верст,

не спит ребенок городской.

Трамваев гром в ночи слышней,

фонарь качается в окне,

и мальчик думает о ней,

и это значит – обо мне.

А впереди петлистый путь,

десятилетий долгих мгла.

…Ну, расскажи когда-нибудь,

какая я тогда была?

Две тени

Помнишь дом на пригорке?

В камне ступени?

Блеск фонарей

ледяной, голубой?

На мерцающем кварце

две черные тени.

Две четкие тени.

Наши с тобой.

Стекла в окнах черно

и незряче блестели,

сладко спали хозяева

в мягкой постели,

сны, наверно, смотрели

и ведать не ведали,

что сегодня

их двое прохожих

проведали.

Открывали калитку,

на лестницу лазали,

постояли

под черными влажными вязами,

заговорщицким шепотом говорили

и друг другу

тот маленький дом подарили,

и с собой увезли его

в поезде дальнем,

вместе с лестницей, садом,

хозяйскою спальней,

вместе с шепотом, взглядами,

тайным смятеньем,

что на веки веков они,

ночью любой,

на мерцающем кварце

две черные тени,

две четкие тени –

наши с тобой.

Возвращение

С кем из нас не случалось?

Заботы, дела…

До чего ж я давно у друзей не была!

Дни проходят – десятки и сотни дней,

и чем дальше,

тем все труднее, стыдней,

невозможнее все становится нам

однажды вдруг появиться там.

Однажды войти в позабытый двор,

и привычным стуком в дверь постучать,

и в глазах молчаливый прочесть укор,

и на годы прерванный разговор

неизвестно как и с чего начать.

А ведь ты у них за родную шла,

и, наверное, думалось им не раз:

видно, жизнь чересчур у нее хороша,

а вернее, не та у нее душа,

что не кажет глаз,

что забыла нас…

Вот и пять, и пятнадцать, и двадцать лет

я с тобой не встречалась, любовь моя.

И померк в моем сердце твой давний свет,

а ведь я без тебя

не могла и дня!

Ты в мечтах мне мечталась и снилась в снах,

я с рожденья под знаком твоим росла,

сколько слез, сколько тайн моих

в рыжих волнах

в старый Каспий когда-то ты унесла.

Ты была, ты жила во всем и везде:

в мерном шлепанье плиц,

в звезде на воде,

в связках воблы янтарной,

в жгучей глади песка,

в пыли, ветре, гудках,

в песне плотовщика…

Ты листала учебников школьных листы,

горьких писем обрывки скрывала навек.

Волга, Волга моя,

всюду – ты, вечно – ты.

Сколько в жизни тобою расставлено вех!

Верно, сердце мудреет от долгих разлук!

Видишь – вот я! Виновно, тревожно любя,

я на глаз и на ощупь, на вкус и на слух

ощущаю, вбираю, вдыхаю тебя!

Я на дне каменистом твоем стою,

я не пью, я целую воду твою.

Холодна и мутна, сладко пахнет она

нефтью, рыбою, илистым запахом дна,

и полна она светом зари и огней.

Я стою, и дышу, и смотрю без конца,

и дорожную пыль омываю с лица…

Вот ко мне и вернулось

полжизни моей!

Старый дом

Сколько раз я мечтала

в долгой жизни своей

постоять, как бывало,

возле этих дверей.

В эти стены вглядеться,

в этот тополь сухой,

отыскать свое детство

за чердачной стрехой.

Но стою и не верю

многолетней мечте:

просто двери как двери.

Неужели же те?

Просто чье-то жилище,

старый розовый дом.

Больше, лучше и чище

то, что знаю о нем.

Вот ведь что оказалось:

на родной стороне

ничего не осталось, –

все со мной и во мне.

Зря стою я у окон

в тихой улочке той:

дом – покинутый кокон,

дом – навеки пустой.

«Зернистый наст…»

Зернистый наст

в осевших талых пятнах,

слепящий свет и сто других примет…

Идем, и возвращаемся обратно,

и вновь – за километром километр…

Похожие на рыжие коврижки,

среди кирпично-розовых громад

подслеповато щурятся домишки,

встречая свой

последний в жизни март.

Здесь, у подножья камня и металла,

синеет в палисадниках зима…

Я никогда девчонкой не видала,

как умирают старые дома.

Тогда старели, помню, без опаски

в провинциальном тихом городке

все эти застекленные терраски

и петушки резные на коньке.

…Вороний ор, грузовиков ворчанье,

сугробы, лужи, краны и леса,

твое несокрушимое молчанье,

твои незащищенные глаза,

твоей руки, обветренной, шершавой,

надежная земная теплота…

Опять, опять весенний ветер шалый,

биенье крови, сердца маета.

А жизнь вокруг справляет новоселья,

а воздух нестерпимо голубой,

и в то, чему нет имени доселе,

опять, опять – как в омут головой!

И только эти гнезда человечьи,

пустые, утонувшие в снегу,

напоминают мне, что все не вечно,

а я об этом слышать не могу!