Мы-Погодаевские - Михаил Константинович Зарубин

думая свернул направо и пошел рядом со следом, чтобы не затоптать его ненароком. Вскоре увидел «сдвойку», то есть заяц поскакал обратно, чтобы шагов через дксять-пятнадцать сделать «скидку» в сторону, сбивая таким образом с толку тех, кто бы решил выследить его в качестве добычи. Собаки, лисы обычно не могут понять, куда исчезла такая легкая и вкусная пища? Но человек-то легко разгадывает заячьи уловки, примитивную хитрость.

Прошагал я до конца «сдвойки» и стал внимательно вглядываться в белоснежную скатерть пороши. Странно. Ни вправо, ни влево не увидел «скидки». остановился в раздумье: справа — чистая полянка, на ней бы след печатался отчетливо, но — увы!

Справа — в двух шагах от «сдвойки» лежало толстое, сантиметров семьдесят диаметром бревно с лежащим на нем нетронутым слоем снега. Дальше, в полутора метрах от бревна стоял невысокий плотный куст, а за ним, в полутора метрах росла густая чаща. В ней и только в ней мог сделать лежку заяц, но как он туда добрался? Ведь у зайца нет крыльев, он не рябчик, не тетерев.

Это меня сильно заинтересовало: такие загадки редко бывают.

Чтобы понять, что не ошибаюсь, что не просмотрел где-нибудь «скидку» в другом месте, я еще раз прошелся взад-вперед по следу.

Нет, сомнений не могло быть: все правильно. Значит, надо идти в чащу, выпугнуть зайца от «лежки» и постараться понять, как заяц сумел так тщательно «замаскировать» след?

Едва я прошел несколько шагов в чаще, как увидел убегающего зайца. отыскать «лежку» не составило труда: вот она — протаявший снег на ней. От нее я пошел как бы «задним» заячьим следом. Вышел на чистое место. След снова исчез, а до «сдвойки» очень далеко. Теперь я стал искать след от «сдвойки». Оказывается, заяц так ловко совершил прыжок за бревно, не повредив на бревне снег, и приземлился за бревном вплотную к боковине, собрав лапки в одну точку…А дальше что? Ведь до чащи-то ему не допрыгнуть!

И вдруг я заметил, что на кусте сбит снег, значит, заяц от бревна на куст, а с куста в чащу! Вот так вот… Ну скажите, не фокусник? Ведь до такой хитрости надо додуматься. А впрочем, жить-то всем хочется, приходится «умнеть», чтобы не попасть в зубы к лисице, собаке и другим любителям месяца, да и шкура нынче недешевая, хотя и заячья.

Пастух

Мне, студенту, подарили в день рождения маленького щенка. На каникулах я отвез его домой к родителям в деревню: зачем студенту собака?

Через три года приехал в отпуск. Возле дома увидел большого пса охристого покраса с черной полосой на спине.

— Где ты умудрился достать такую диковинную собаку? — спросила меня мать, чем-то недовольная.

— А что? — спросил я. — Кусается, что ли?

— Коровенку заполкала, объяснила мать. — Утром на пастбище угоняет, а вечером — домой гонит так, что ноги мелькают.

— Плохо, что ли?

— Че хорошего? Плохо для молока-то…

Поселились у меня в доме экспедичники перед уходом в тайгу, попросили у матери собаку, чтобы в лес собой взять. Отдала мать пса. А осенью возвратились из тайги эксепдичники и давай нахваливать пса:

— Весь сезон со свежим мясом жили, консервы все целыми остались. Это не пес, а сокровище…

— Да че так-то? — спросила мать.

— А вот что! Сидишь в палатке, а пес уже сохатого к ней пригнал: непорядок, мол, скотина без присмотра по лесу шляется. Ну если нужда в свеженине — добудем сохатого…

Задумался я: не было на Илиме таких собак, чтобы пастухами были, и сообразил, что подарили-то мне его соседи, которым подарили щенка в Забайкалье. Вот оно что: вырос пес и вспомнил о своем назначении на этой земле.

Погиб пес трагически. Едва экспедичники вернулись из тайги, как пес бросился под колеса грузовой машины, намереваясь остановить ее: не выносил бегущих. конечно, машина — не корова, не сохатый.

Вступление

Был мал тогда и вижу смутно

Клуб этот в грезах по ночам,

И что-то помнится поспудно,

Но только не по мелочам.

Мне кажется, что был Покровский

Директором. И был — Смирнов.

Но вот Покровский — был таковский,

Да и Смирнов — сам был таков!

Они уехали куда-то,

Что делать им в краю глухом,

И в этом клубе небогатом,

Который все зовут «Нардом»?

Я помню, как слепой Маланин

К нам в клуб случайно заезжал

И целый вечер на баяне

Сердца людские ублажал.

И помню, как для фронта гнали

Пилоты эскажрилий строй,

И как они в ненастье дали

Концерт и вместе с ним настрой,

Чтоб мы в тылу не унывали,

И что любой из них герой,

И чтобы мы все твердо знали,

Что каждый — первый, не второй!

А вот до этого, бывало,

В клуб забежим на пять минут,

Здесь интересного немало,

И репетиции идут.

В фойе на столиках газеты,

Журналы и брошюрок ряд,

На стенах — стенды и портреты —

Восторгом глазки загорят!

И стать захочется культурным,

Читать журналы, песни петь

И закрутиться в танце бурном

Под вдохновляющую медь.

И ты бежишь домой крылатый,

Как будто получил медаль,

Как будто с другом или братом

Стремишься в розовую даль.

Деревенская память

Поперепутаны ступеньки

Полузабытых давних дат:

Бегу босой по деревеньке,

Себе, дождю и солнцу рад.

На ветках шишки, как игрушки,

А вот под корни чей-то лаз…

Гляжу сквозь память на избушки.

В который, будто в первый, раз.

Запечатлеть навек стараюсь

В кассетах памяти своей

Амбары, бани и сараи,

Усталость скошенных полей.

Под каждой крышей помаленьку

Всего: и счастья, и беды,

Не украшают деревеньку

Забвенья быстрые следы.

Еще вчера не хата с краю —

Она должна была стоять,

Кондовая и деловая,

И дорогая всем, как мать.

А вот сегодня почему-то

Исчезла (с легкой ли душой?)

Все получилось очень круто,

А все ли очень хорошо?

Кормилец

Как любил я мечтать,

Деревенский малыш,

Чтобы жить на