Жизнь моя, кинематограф - Юрий Давидович Левитанский

где, впрочем, каждый умирает в одиночку!..

И сразу рушится в кромешный мрак ночной

мой зыбкий мир,

мой Эльсинор очередной.

Предзимье

Попытка романса

Я весть о себе не подам,

и ты мне навстречу не выйдешь.

Но дело идет к холодам,

и ты это скоро увидишь.

Былое забвенью предам,

как павших земле предавали.

Но дело идет к холодам,

и это поправишь едва ли.

Уйти к Патриаршим прудам,

по желтым аллеям шататься.

Но дело идет к холодам,

и с этим нельзя не считаться.

Я верю грядущим годам,

где все незнакомо и ново.

Но дело идет к холодам,

и нет варианта иного.

А впрочем, ты так молода,

что даже в пальтишке без меха

все эти мои холода

никак для тебя не помеха.

Ты так молода, молода,

а рядом такие соблазны,

что эти мои холода

нисколько тебе не опасны.

Простимся до Судного дня.

Все птицы мои улетели.

Но ты еще вспомнишь меня

однажды во время метели.

В морозной январской тиши,

припомнив ушедшие годы,

ты варежкой мне помаши

из вашей холодной погоды.

«Свеченье протуберанцев…»

Свеченье протуберанцев.

Смещенье солнечных пятен.

Как мир этот необъятен,

и темен, и непонятен.

Пред храмом его высоким

бессильно толпясь у входа,

одни говорят – Всевышний! —

другие твердят – Природа!

Я ввысь возношу ладони,

куда и кому не зная.

Небесная твердь безмолвна.

Безмолвствует твердь земная.

К кому ж я опять взываю

так набожно, так безбожно —

простите меня, простите! —

помилуйте, если можно?!

Это я…

Из ненаписанных стихотворений

Есть любимые книги,

есть любимые названья,

существующие

как бы отдельно,

независимо

друг от друга.

В наше время

демонстраций,

манифестаций,

всевозможных шествий

вижу себя

в одной из колонн

с транспарантом,

на котором начертано

самое мое любимое,

заповедное,

сокровенное,

от которого

дух у меня захватывает —

нет, не названье,

нечто гораздо большее,

чем названье

(жизни? судьбы? пути?),

возглас отчаянья,

крик о помощи,

мольба о помилованье —

это я,

это я, Господи,

Господи,

это я!

«Не изменить цветам, что здесь цветут…»

Не изменить цветам, что здесь цветут,

и ревновать к попутным поездам.

Но что за мука – оставаться тут,

когда ты должен находиться там!

Ну что тебе сиянье тех планет!

Зачем тебя опять влечет туда!

Но что за мука – отвернуться – нет,

когда ты должен – задохнуться – да!

Но двух страстей опасна эта смесь,

и эта спесь тебе не по летам.

Но что за мука – находиться здесь,

когда ты должен там, и только там!

Но те цветы – на них не клином свет.

А поезда полночные идут.

Но разрываться между да и нет…

Но оставаться между там и тут…

Но поезда, уходят поезда.

Но ты еще заплатишь по счетам

за все свои несказанные да,

за все свои непрожитые там!

Эволюция

Был я садом, где мощные кроны пестреют

налитыми солнцем

тугими плодами.

Стал я складом, где сложены все мои годы и дни,

как дрова,

как сухие поленья.

Стал я адом, где сам я себе и Вергилий, и Дант,

и тот грешник последний,

снедаемый адским огнем,

запоздало лия покаянные слезы…

Такова в самых общих чертах эволюция плоти моей

и души,

ее главные фазы и метаморфозы.

От деревьев и кущ Гефсиманского сада,

от Райского сада

до черных котлов Вельзевулова ада

протянулась земная дорога моя, Одиссея моя

и моя Илиада.

Ты прости, Пенелопа, мои корабли сожжены,

мне едва ли добраться уже

до родимой Итаки.

На развалинах Трои лежу, недвижим,

в ожиданье последней

ахейской атаки.

И покуда последний рожок надо мной не пропел,

и покуда последняя

длится осада —

все мне чудится, будто бы вновь

шелестит надо мною листва

Гефсиманского сада,

Эдемского сада,

того незабвенного сада.

Новогоднее послание Арсению Александровичу Тарковскому

Я кончил книгу и поставил точку…

…И вот я завершил свой некий труд,

которым завершился некий круг, —

я кончил книгу и поставил точку —

и тут я вдруг

(хоть вовсе и не вдруг)

как раз и вспомнил эту Вашу строчку,

Арсений Александрович, мой друг

(эпитет старший не влезает в строчку,

не то бы я сказал, конечно, старший —

Вы знаете, как мне не по душе

то нынешнее модное пижонство,

то панибратство, то амикошонство,

то легкое уменье восклицать —

Марина-Анна, о, Марина-Анна —

не чувствуя, как между М и А

рокочет Р, и там зияет рана,

горчайший знак бесчисленных утрат),

Арсений Александрович, мой брат,

мой старший брат по плоти и по крови

свободного российского стиха

(да и по той, по красной, что впиталась

навечно в подмосковные снега,

земную пробуравив оболочку),

итак, зачем, Вы спросите, к чему

сейчас я вспомнил эту Вашу строчку?

А лишь затем —

сказать, что Вас люблю

и что покуда рано ставить точку,

что знаки препинанья вообще —