Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

Поэтому, собственно, вся организационная активность ложилась на плечи Батшева.

Молодые поэты думали, когда проводить свою акцию? Сначала было предложено 1 апреля. Но вскоре отказались от этого (понятно почему!) и договорились на 14-е число – день смерти Маяковского. Были напечатаны афиши, согласно футуристической парадигме, на обоях:

«СМОГ в опасности! Монахи вчерашнего старья решили задавить молодую поросль русской поэзии! Все на защиту новой литературы!!! 14 апреля 1965 года в 14 часов дня у памятника Маяковскому – митинг, чтение, демонстрация к Союзу писателей с вручением петиции».

Началась подготовка. На ватмане и обоях появлялись лозунги: «Будем ходить босыми и горячими!», «Русь – ты вся поцелуй на морозе!», «Мы будем быть!», «Оторвём со сталинского мундира медные пуговицы идей и тем!», «По зубам литературным мародёрам!», «Свободу Бродскому!», «Искусство вне политики», «Лишим соцреализм девственности» и «Выбьем золотые зубы идеологии!».

Чанышев, поэт, философ и преподаватель МГУ, рассказывал, как он обо всём этом узнал и сходил на смогистскую демонстрацию[306]:

«Однажды нас, партгрупоргов факультета, собирают и обвиняют в потере бдительности. Оказывается, на доске факультетских объявлений висит бумажка, на которой написано, что завтра у памятника Маяковскому будет митинг представителей левого искусства в 2 или в 3 часа. Точно не помню, и под этим обращением стояла подпись – СМОГ. Кто такой или что такое СМОГ, мы, разумеется, не знали. Нам объяснили, что на этот митинг пусть никто из сотрудников и преподавателей не ходит. В общем, потребовали, чтобы мы провели на факультете соответствующую работу. <…> Естественно, я никакой работы не проводил. У нас на кафедре никто об этом митинге и не знал. Я просто пошёл туда сам.

Прибыл я с некоторым опозданием и увидел у памятника Маяковскому небольшую угрюмую толпу, состоящую в основном из молодых людей. Внутри этой толпы какой-то юноша, по-моему, это был Губанов, читал стихи. <…> Потом выступил ещё один мальчик, с розовыми щеками <Батшев>. Его стихи мне также показались заумными. Толпа внимала молча. Потом розовощекий мальчик зачитал манифест левого искусства. Развернул длинный свиток и зачитал, у меня от этого манифеста в памяти ничего не сохранилось. Закончив чтение, он обратился к толпе с призывом: “Кто не трус, пошли в ЦДЛ бить Грибачева”».

Тут аберрация памяти. Губанов на демонстрацию не пришёл. Говорил, что попал в Кащенко. И Алейников не пришёл. Он заявлял: «Я о ней, демонстрации этой, и не знал – мне уже потом обо всём, что происходило, знакомые вкратце рассказывали»[307]. Но, думается, оба поэта просто не решились использовать поэтические предлоги для политических заявлений.

Кублановский тоже не пошёл. Нам он признался[308]:

«Я принимал участие в трёх альманахах, которые тогда были изданы, и в нескольких чтениях. Я не был смогистом в смысле участника литературно-общественного движения. Рано понял, что надо себя воспитывать в тишине, не размениваться. Прежде чем что-либо кричать в лицо советской власти – нужно созреть. Надо предъявить себя».

Но, несмотря ни на что, как и было намечено, все остальные прошли от площади Маяковского до площади Восстания, а там уже подошли и к Центральному дому литераторов, чтобы прикрепить на двери ЦДЛ «Список литературных мертвецов» (имена обведены в траурные чёрные рамки[309]) и вручить петицию с требованием признания группы СМОГ и предоставления им помещения для собраний и выставок.

Лимонов в мемуарном очерке писал о реакции богемной Москвы[310]:

«…список “литературных мертвецов” <…> “там есть даже Андрюша Вознесенский и Женя Евтушенко! – ликовал Брусиловский. – Для смогистов они уже старики! Сила! Молодость! Огонь! Горение!”»

До Дома литераторов добрались немногие. Молодые поэты, собрав на площади молодёжь, начали шествие. В толпе были сотрудники КГБ (естественно, в штатском), которые выхватывали наиболее бойких и буйных. Батшеву же удалось пройти внутрь и вручить петицию смогистов первому встреченному там поэту – им оказался Виктор Урин.

Акция получилась красивой, даже вызывающе красивой. Зарубежная пресса ликовала: наконец-то, спустя почти полвека в СССР начались политические демонстрации!

Поэзия, как бы хороша она ни была, не может длиться вечно. Рано или поздно появится соцзапрос. Вспомните творческий путь Пушкина, Некрасова, Маяковского, Слуцкого или кого-либо ещё. Ангелическая музыка слов обязательно переменится человеческими всхлипами о насущном. Если шестидесятники работали с соцзапросом, по мере возможностей облагораживая его, то смогисты наскоками, экспрессивно, с хеппинингами шли в сторону диссидентства.

И всё это разделило поэтов. Они, правда, это ещё как следует не осознавали. Демонстрация привлекла к ним внимание. И на поддержку «босых и горячих» отправилась небольшая делегация – Михаил Каплан и Владимир Буковский. Это активные участники литературных чтений у памятника Маяковскому, которые начинались на рубеже 1950–1960-х годов. Из этой же компании – Юрий Галансков.

Оттепель позволила молодёжи собираться и «угощать» друг друга стихами. Однако с течением времени и тексты, и речи начали приобретать политический характер. В силу этого начались аресты активистов. У Буковского был проведён обыск, в ходе которого сотрудники правоохранительных органов изъяли его записи о необходимой демократизации комсомола. Когда начали шить дело, обозначили найденный документ как способствующий развалу ВЛКСМ. Буковского принудительно лечили от «вялотекущей шизофрении». Но он не унимался – и первоначальная социальная позиция превратилась в политическую. И дальше его можно было увидеть на всех протестных акциях – в защиту Синявского и Даниэля, в защиту Гинзбурга и Галанскова и т. д.

Государство плодило диссидентов и противников. Не без помощи западных демократий, конечно, но во многом само.

Каплан же был чуть иного склада. Он не лез на рожон. Но имел серьёзный опыт в издании неподцензурных журналов. За его плечами – «Феникс-61» и два номера «Сирены» (1962). В «Фениксе-61» он был активным участником, а позже использовал не вошедший в него материал для комплектации «Сирены» – уже в качестве редактора.

С чем же они пришли к смогистам?

Батшев рассказывал:

«Губанова познакомили с Капланом <…> он привёл его на одно из смогистских собраний. Каплан сидел, попивал водочку, хмыкал в рыжую бородёнку, отмалчивался – прислушивался, вглядывался, словно чего‐то ждал».

Сам Каплан уточнял, как его занесло к юнцам:

«И вот как-то сижу я у [Буковского], а он мне говорит: “По моим сведениям, есть группа молодых людей – СМОГ. Надо им помочь. Прошу тебя, Миша, это сделать”. <…> В это время в другой комнате проснулся Мамлеев, который был похмелён и тоже направлен на усиление СМОГа. Приехали мы в квартиру Лёни Губанова… Кто-то сидит, печатает