Дмитрий Балашов. На плахе - Николай Михайлович Коняев

встрече неуклюже ткнулся губами ему в висок, пробормотал что-то о том, что вот, у всех тут были свои на Рождество, а к нему одному никто доселева не приезжал… И тем согрел сердце: все-таки любит! – Ну, не станешь же объяснять, что мачеха заявила давеча, мол, не поедет, что и глядеть не может на этого оболтуса, что у всех дети как дети, а Венька, раз ученье бросил, так мог бы на работу поступить, а не грабить старого отца… Что верно, то верно! Ведь и школу оставил, а оставался всего-то одиннадцатый класс, и учителя хвалили, мог бы и в институт поступить… И на работу не пошел: «Я буду зарабатывать сам! Сто долларов в месяц стану приносить!». Знаем мы эти заработки! В первый месяц принес отцу кожаную куртку турецкую, а мачехе какую-то электромаслобойку, которая скоро испортилась, во второй, кажись, набор столовых ножей, а там и заработки, видать, кончились… Куда едет, так все к отцу: «Дай, батя, на дорогу!» А недавно – простить себе не может Геннадий Васильич – выпросил: «Пусти, батя, за руль!» Водить-то вроде умеет, батька научил, права только ленится получить. А тут гололед… Поспешил да и въехал на «козле» в чужую машину, которая к тому же шла по основной. Те вылезли, черные какие-то. Венька долго толковал с ними, сам Геннадий Васильич сидел в машине, облитый стыдом, потом вылез. «Они требуют пятьсот долларов!» – сказал Венька сумрачно. – «Может, сбавят?» – неуверенно пробормотал Геннадий Васильич, оглушенный непомерною суммою (это сколько же будет миллионов-то, Господи!). Но Венька отверг: «Меньше никак! Иномарка! Тут одна дверца стоит за двести долларов!» – «Как же быть-то, Венюшка?» Но сын развернулся на сей раз быстро: поймал левака, съездил куда-то к какому-то своему дружку, деньги достал, но сказал, что надо вскоре отдать доллары Антону»…

При желании можно было бы попытаться соотнести описанного в этом рассказе сына с кем-либо из сыновей Дмитрия Михайловича Балашова, тем более, что многие подробности, приведенные в рассказе, явно заимствованы писателем из его отношений с Евгенией Ивановной Влазневой (в рассказе она названа Верой), а некоторые – это как-то совсем жутковато! – мы еще встретим в милицейских протоколах и показаниях на суде, но все же я не стал бы производить персонофикацию прототипа героя рассказа.

Хотя тут и много жизненной первоосновы, но все же это не очерк, не мемуары, а рассказ, и даже и вбирая в себя документальный материал, он оказывается шире исходного материала.

Разумеется, Геннадий Васильевич чрезвычайно похож на Дмитрия Михайловича, и все равно это – не автопортрет. В рассказе перед нами возникает образ человека, который прожил всю жизнь настоящим мужиком, который кормил свою семью, а теперь, на склоне лет, лишился возможности соответствовать званию кормильца и хозяина.

«Эх! Чтобы достать эти клятые доллары, пришлось ликвидировать вклад в сберкассе. Никак не удавалось Геннадию Васильичу собрать себе на похороны, чтобы своих не вводить в расход! Прежние сбережения съела инфляция, эти… Пришлось, что жальче всего, корову продать, и новый выходной синий костюм. Да еще Антон этот, которого все боятся, потребовал с него, с отца, вместо пятиста пятьсот пятьдесят долларов, проценты, вишь, за месяц набежали! (Вот тогда-то и пришлось расстаться с костюмом.)

– Ты ему все вернул? – спрашивает сын.

– Все, Венюшка! Да еще и лихву пришлось дать пятьдесят долларов.

– Собака! – ворчит сын и спрашивает, помедлив: – Деньги взаймы достали?

– Корову продали, Венюшка, – с тихим упреком отвечает отец».

И Венюшка, хотя многие черты его, несомненно, и списаны с родных сыновей, это тоже собирательный образ молодого человека, вступающего в жизнь новой перестроечной России, к которой его не готовили ни в школе, ни в семье.

«Ну ладно, я выйду отсюда, деньги эти тебе отдам! – возражает сын нарочито бодро. – В Киев съезжу, там должен товар прийти из Германии. Расплачусь с тобой и за машину, и за все разом!

Сын говорит уверенно, а у отца на душе тоскливое ожидание новых бед. Он знает про себя, что никаких денег сын ему не вернет, что «товар» этот (что за товар?) в лучшем случае получит не Венька, а тот самый Антон, а ему, отцу, придется еще давать Веньке деньги на поездку в Киев, о чем он думает с тихим ужасом – денег нет совсем, и уже взять не у кого!

Помедлив, отец заговаривает о самом больном, ради чего он сегодня прежде, чем заглянуть в палату, ходил беседовать с врачом. Сын явно бегает от набора в армию, и это отцу тяжелее всего. Ведать, что рослый парень, сидящий рядом с ним в красном больничном кресле, еще и симулянт, вовсе непереносно».

8

Мы уже говорили, что последние рассказы Дмитрия Михайловича Балашова, независимо от какого лица они написаны, следует отнести к жанру исповедальной прозы.

Не важно, что интеллектуальный уровень Геннадия Васильевича, конечно же, гораздо ниже уровня писателя и ученого Д.М. Балашова. Исповедь-то писателя не об этом, в том покаянии, которое захватывает его, образовательный уровень не играет никакой роли.

Просто не сумел герой рассказа, как и сам Дмитрий Михайлович, объяснить что-то важное сыновьям, не хватило сил, времени воспитать их такими, чтобы они могли не сгибаясь пройти через любые испытания жизни.

И какие бы объяснения ни подыскивал тут Геннадий Васильевич или сам Дмитрий Михайлович, они не снимают с него – это и автор, и герой рассказа понимают совершенно определенно! – ответственности.

«Зарабатывал когда-то Геннадий Васильич! Было! До перестройки этой самой. А теперь рубить углы да бревна ворочать уже и невмочь! И с Галиной почто ты разругался, сын! Я-ить и женился, почитай, тебя ради! Чтобы не был в забросе, в грязи да во вшах… Эх, Венька, Венька! Ласковый ты был и чуткий ко всякому рукомеслу. Вспомнить, как мы с тобою фундамент клали, – сердце радуется! Хотелось выучить тебя, чтобы стал большим человеком…

Когда упустил? Когда, в чем недосмотрел? Может, надо было временем и не жалеть сына (все ведь боялся оторвать от ученья, летами давал отдыхать!), а брать с собою на шабашки, где все работают, себя не щадя, по четырнадцать часов кряду, и где не с кем было бы Веньке гулять и бражничать! Пока силы имел, пока ездил… Все бы ты был под присмотром отцовым! И мастерством овладел, плотницкое дело, оно завсегда потребное! Не узнал ты, сын, вкуса настоящего труда! Все через веревочку прыгал, вот и допрыгался! А думает, поди, что старик-отец глуп. Все они мечтают без труда в рай заскочить, всякие енти иномарки у их только