Сказки - Наталья Кодрянская

Она поднялась и подошла к ковру полюбоваться своей работой. В ее широко раскрытых глазах сверкнул ужас.

На ковре ничком лежали помятые цветы, была вытоптана трава, ветки поломаны, вместо ручья сырой песок. Лев стоял посреди все опустошившей бури, а у его ног растерзанные его лапой — баран, буйвол и сокол.

И она горько заплакала.

Во всем она обвиняла себя — загублено столько жизней! Она поняла и не оправдывалась. Для каждого живого существа есть мера силы: дать льву золотые когти, это сверх львиной меры. И не во льве вина. Ей отвечать за поступок льва.

И она не могла остановить слез.

Но и для слез есть мера: сверх выплаканных слез только раскаленный песок.

И зрение ее померкло.

Жалко стало льву слепую.

Что он наделал! И как поправить? Как сапоги, скинул он со своей лапы золотые когти. И вышел из ковра.

И не стыдясь — когда себя винишь, стыда уж нет — волоча правую лапу, пошел лев в пустыню.

В пустыне лев устроился в пещере жить одному.

Перед ним неустанно стояли погасшие глаза девушки. И мощью своего львиного сердца, живым огнем он освещал тьму — черные ямы ее глаз.

И свершилось.

Ктесифонская вышивальщица ковров, слепая нищая, однажды после своей слепой ночи, пробудясь, прозрела: так велика и жива была сила светящегося львиного сердца.

Она не знала что и думать: девять лет длилась ее темная и безнадежная ночь. И не диковинный ковер, над которым она когда-то трудилась для царя Ануширвана Справедливого, а ее, прозревшую, как диковинку, повели к царю.

Царь сказал ей:

— Отвечай!

И она рассказала как она мучилась и от слез ослепла.

— Твое жалостливое сердце, — сказал справедливый царь Ануширван, — твоя совесть и твоя кротость спасли тебя. Ступай!

И в тот час, как ослепшая прозрела, в пустыню к львиной пещере пришел буйвол и с ним баран, и прилетел сокол, а вслед за ними и буйволы, и бараны, и сокола.

И сказали льву;

— Выхоли!

И когда из пещеры показался лев, они низко поклонились ему — его милосердному жертвенному сердцу.

Лев понял: свершилось.

И увидел на своей правой бескоготной лапе львиные когти.

С той поры лев, царь пустыни, стал царем всех зверей.

ОЧКАТАЯ МЫШЬ

И чего надо мыши, она и сама не знала: всего у нее вдоволь, а ей все не так; и из думы не выходит, что придумать, чего еще попробовать.

А как раз о ту пору открыла лиса лавку. Звери думали овощная, а оказалось, нет ни репы, ни моркови, ни заячьей капусты, а продаются очки, на всякий нос.

Скажут: что за вздор, откуда могли к лисе попасть в лапы очки? А было так: шел лесом недотёпа, нес из города короб со всяким товаром, и среди иголок и ниток, очки; зазевался, полкороба по дороге и посеял. «Не пропадать же добру», решила лиса, «подыму очки, тоже не грех, все равно брошено».

Много лес знает всяких лисьих приманок. Да только такое как очки — для певчих пичуг невидаль небывалая: расселись на ветках вокруг лисьей лавки и ждут что будет.

Прослышала мышь о лисьих очках.

— Не пройти ль, — думает, — к лисавочке, в очки посмотреть?

И пошла.

А у лисы на прилавке разложены, в глазах рябит, очки на очках, всех цветов: от розовых до перламутровых.

Мышь выбрала себе розовые.

Лиса ей на нос очки надела, и заушники пригнала к ушам, и так все ловко и с таким проворством, ровно б на очках выросла.

И размечталась лиса: то-то будет торговля, приманка, всякого зацапаю.

Тут пичуги замечают, как лиса себе лапы потирает и хвостом кружит, смекнули — не к добру, и запели на все голоса:

Э-э, ты, зуб,

костяной зуб,

не бери очки,

не гляди в очки:

не по носу.

Обозлилась лиса: отваживают покупателя. Подошла к окошку, задернула занавеску. Пугливые пичуги язычок прикусили.

Заплатила мышь за очки медовый пряник. И пошла от лисы. Да не прытко, не по мышьи: в очках ей все не так. И уж назад в лавку.

— Не нравится, — говорит, — а что кочка розовая, даже очень глупо.

— Так бери красные, — за лисой дело не станет, на сказ лиса большая модница, — красные все тебе скрасят.

Мышь согласна:

— Давай красные.

Сняла с головы узорный полушалок, сует лисе в лапу. Да в красных как глянет, земля багровая, а сосны черные, будто в огне горят. Завопила тут мышь: «батюшки, пожар!» И со страху очки наземь как шваркнет. Еле очухалась.

— Не хочу красных, в них, чего доброго, весь лес спалишь. Подавай зеленые!

— Бери зеленые, — порылась лиса и достала зеленей изумруда: так и блестят и сверкают.

Ей мышь с пальца заветный перстенек сняла, и в зеленых вышла из лавки.

— И причем тут очки, — недоумевала мышь, — трава как была зеленая, никакой метаморфозы.

— Да ты не так смотришь, — говорит лиса.

— Да как же не так!

— А ты садись ко мне на нос, живо научишься. Первое дело глаз наметать.

Мышь послушалась. И как была в зеленых очках, уселась лисе на нос. И ждет: «вот-вот все по другому увижу».

А лиса тихонько, будто соринку снять у себя с носа хочет, не сморгнув, схапала мышь, и вместе с зелеными очками проглотила.

Э-э, ты, мышь,

костяной зуб,

серое поле,

зеленая трава:

прощай!

Пели отходную пичуги.

Говорю медведю:

— Смотрите, какие у вас в лесу порядки. Надо было пожалеть мышь, а не хватать обманом. Пресыщенный, вот кто несчастный из несчастных: ему никакие очки не помогут.

— А вольно было мыши перед лисой уши развешивать, — нахмурился медведь, — не мышонок, сама виновата.

И все же для порядку пошел медведь к лисе и расшвырял всю ее очковую лавку до последнего стеклышка.

А лисе не до медведя! как проглотила она очки, все-то в ее глазах позеленело: и медведь малахитовый, и сама зеленая, глядеть на себя противно, ну хоть бы нечаянно мелькнула