Сказки - Наталья Кодрянская

Все сидит в своем дворце и не отрываясь смотрит в окно. Но не видит Люнь-хо белого света за окошком, не видит неба и улиц родного города. И чудится ей, что она в стеклянном дворце и нет ей выхода из ее темницы. Зеркальные стены, колеблясь, светят и угасают, и из их лучевых изломов возникали шестиглавые синие драконы и диковинные, с чешуйчатыми хвостами, оранжевые птицы. Моля о спасении, она прикасалась к ним своими тонкими пальцами. И эти диковинные птицы и драконы от ее прикосновения переливались самоцветными огнями, и тихо звеня, влекли ее по стеклянному царству с горы на гору среди ослепительных ручьев и водопадов. И не в силах Люнь-хо освободиться из волшебного плена.

Напрасно каждый вечер собиралась вся семья и с дымом ладана возносили молитвы. По ночам в саду перед дворцом правителя подымали неистовый шум — разогнать злую нечисть: гудела под ударами свиная толстая кожа барабанов, звенели гонги, все напрасно. Серебряный дождь фейерверков не мог озарить печаль, и треск хлопушек не отпугивал темных духов.

А сколько подвигов совершили знатные принцы, чтобы снять чары с прекрасной Люнь-хо, но никакие жертвы и ничья доблесть не могли победить заклятия. В отчаянии отец обещал отдать несчастную Люнь-хо в жены тому, кто ее вылечит, будь то даже простой кули.

Когда пришла ночь, Ванг-ки тихонько прокрался в сад правителя: его неудержимо тянуло поглядеть на принцессу.

И видит он: сидит у окна девушка, она подобна мерцающей на жертвеннике благовонной палочке. Прозрачными руками закрыла лицо. Если б она заплакала! Но не слезы, под ее пальцами кипит тоска.

— Уж не в моем ли зеркальце заключена принцесса? — с глубокой жалостью подумал Ванг-ки.

И от всего вдруг вспыхнувшего сердца он бросил на землю свое сокровище. И зеркальце разбилось на тысячу осколков.

Принцесса вздрогнула и отняла от глаз руки. И в зеркальном блеске ее глаза раскрылись. Ванг-ки так и замер.

Да это она: его любовь, его мечта, пленница стеклянного царства. И она его узнала, и как тогда, ему улыбнулась.

— Долго ты меня заставил ждать, — сказала Люнь-хо, взяла его за руку и повела к отцу.

— Вот, — говорит, — мой суженый.

А отец от радости чуть не рехнулся. И только ртом, как рыба на суше, лопочет «благословляю». И тут же велел сыграть свадьбу.

Слава о Ванг-ки еще быстрее, чем он сам, добралась до его родного селенья. И когда он со своей Люнь-хо вернулся домой, под смоковницей его уже ждали с отрезом материи два его наследственных старых заказчика: богатый толстяк Ли и бедняк Ли-ту-и.

С той поры каждый уважающий себя китаец того фигового округа считает за особую честь наряжаться у Ванг-ки.

И зажил Ванг-ки со своей доброй Люнь-хо в мире, труде и согласии. А вскоре под фиговым деревом запищали и маленькие ванг-ки-ки, от них-то у нас и пошли лучшие на всем свете гладильщики.

ТИМОШКА

ежала белая медведица куда как быстро, а волны шли еще быстрее. Притомилась медведица, стала сдавать. А волны взыграли, вспенились, поднялись на дыбы, ровно дикие кони, и понеслись еще быстрее, унося льдину с Тимошкой.

Кричала белая медведица, аж охрипла. Пожалел ее ветер, напружился и донес на крыльях Тимошке последние слова матери и утешение.

— Смотри не простудись, Тимошка, — кричала белая медведица, — зубы чисть как дома, да еще кланяйся рыбе-киту, с первой проезжей льдиной тебя догоним.

Думал Тимошка в воду броситься, вплавь к матери добраться. Но рыба таймень не советовала: течение между двух льдин больно сильное.

Плывут льдины, просится на них медведица.

— Льдины вы быстроходные, серебром кованные, снежным ковром крытые, алмазами да яхонтами расшитые, возьмите меня с собой.

Да одной льдине некогда, другая больно высока да узориста, а на третьей полно пассажиров: понасел зверной народ.

Заламывает лапы медведица, просит проезжих потесниться, ей местечко дать. Где там!

Проходили льдины одна другой выше, одна другой краше, блестели уборами и нарядами.

И вдруг видит медведица, рыба-кит на всех парусах прет.

— Cтой! — кричит медведица, — не видал ли ты моего Тимошку?

— Видел, как же, видел твоего Тимошку, — отвечает рыба-кит, — еще свеж на моем боку отпечаток его лапы. Весело плывет! Зубы обещал чистить моржовой косточкой, а от простуды на ночь пятки рыбьим жиром растирать.

Поглядела медведица на кита, и точно, на боку у него отпечаток тимошкиной лапы! Попрощалась с рыбой-китом, села на берегу, пригорюнилась.

Так день прошел, и другой прошел, третий день идет. А медведица все сидит на берегу, дожидается свободной льдины — Тимошку догнать.

Проходили, хоронясь от белых медведей, тюлени, окликала их медведица:

— Не видали ли вы, тюли, моего Тимошку?

— Видели, видели, — отвечали тюлени, — важно в лодке на корме за рулем сидел. Только чудно нам показалось: ноги и руки у него толстыми веревками опутаны.

Не поверила медведица, осерчала:

— Брешете вы, тюли, па моего Тимошку, славного белого медведя.

Пролетали чайки, окликала их медведица, спрашивает:

— Чайки, пухлявенькие мои хозяюшки, не видали ли вы моего Тимошку?

— Видели, видели твоего Тимошку, — отвечали чайки, — как с другими белыми медведями в клетке грузили его на большой пароход.

Тут упала медведица на лед, по льду скребет когтями, приговаривает:

— Расколись, отколись, льдина, вези меня к Тимошке.

— Подожди солнца, — отвечает лед, — сильно скован я, самому мне не отколоться.

Уж хотела медведица в воду броситься, вплавь Тимошку догнать, как видит, моржи идут.

— Не ешь нас, белая медведица, радостную весть тебе несем. Тимошка в клетке сломал железные брусья и с корабля убёг.

Быстроногий олень быстрее ветра летел через снежные горы, спешил в два дня доставить Тимошку домой. Нырял в глубоких сугробах, скользил по зеркальному льду, а где па облачке проедет, там засветится от полозьев золотой след.

Как приехал Тимошка домой, вылез из саней, и первым делом за подарки: вытащил из подмышки метелку-подарок матери, а из-под сиденья новенькие лыжи. И в тот же час принялся учить мать на лыжах бегать.

А как исхудал Тимошка! Шкура на нем обвисла, вся в складках, ровно гармошка. Не узнала сразу своего сынка белая медведица, спрашивает:

— Где твои ушки, сынок?

— Остались мои уши позади слушать да подслушивать, чего злые люди надумают.

— А где твои коготки, сынок?

— Остались мои когти точиться о железные брусья.

— А где твои силушки, сынок?

— Ушла моя силушка на Сарынь-реку, обещала но весне вернуться.

И стал тут Тимошка в снегу кувыркаться, шубу свою чистить, нос да лапы на льду прохлаждать.