Славянская мифология - Николай Иванович Костомаров

самую красивую, обвешивают ее всю зеленью, на голову кладут венок из цветов, сажают на возвышенном месте, а перед нею кладут кучу венков. Все поют и пляшут перед нею. Потом она бросает на воздух венки, и девицы должны ловить их. Такой венок сохранялся до будущей весны как память прошедшей весны, если девица не выходит замуж до будущего года. Вероятно, все эти представления олицетворенной весны как в песнях, так и в играх истекают из глубокой языческой древности. Вероятно, также следует видеть остаток древнего мифологического изображения наступающего лета – или начала плодотворной деятельности солнца в виде новорожденного младенца – в веснянке, соединенной с игрою, называемой воротарь, распространенной во всем малорусском крае и во многих местах или вовсе потерявшей название воротаря, или изменившей его на володаря. Зовут привратника (воротаря). Он спрашивает: «Кто там у ворот кличет?» – «Царская (или панская) слуга». – «Что принесла?» – «Крошечное дитя». – «В чем оно посажено?» – «В золотом кресле». – «Чем оно играет?» – «Серебряными орешками». – «Что оно подкидает вверх?» – «Золотое яблочко».

«Воротарю, воротарю!» —

«Хто, хто у ворит кличе?» —

«Царськая (или панськая) служечка». —

«А що в ней принесено?» —

«Мизильнее дитя». —

«А в чим воно посажено?» —

«В золотим кресли». —

«А чим воно цятаеться?» —

«Срибними оришками». —

«А чим воно пидкидаеться?» —

«Золотим яблучком».

Или:

«Володарь, володарь,

Чи дома господарь?» —

«Та нема его в дома:

Поихав по дрова.

Церква замикана.

Церква одмикана…» —

«А хто в теи церкивци?» —

«Золотее дитятко». —

«А що з воно робить?» —

«Золотого ножика держить». —

«А що воно крае?» —

«Срибнее яблочко».

Точно так же древнее представление упадающей и снова воскресающей в течение круга годичного силы солнца образом умершего и ожившего человеческого существа отразилось в игре Кострубонько с соответствующими песнями, которые, однако, в настоящее время уже сильно разложились.

Умер, умер Кострубонько,

Умер, умер голубонько.

Умер та й не дише…

Кострубонька поховали,

Ниженьками притоптали.

Прийди, прийди, Кострубонько,

Стану з тобою на шлюбоньку,

Упедилю в недилочку,

При раннему сниданьячку.

Этот Кострубонько – то же, что великорусский Ярило, или сохранившееся в некоторых великорусских местностях безыменное погребение весны. Песня говорит: «Умер, умер Кострубонько (уменьшительное от Коструб – нечоса, насмешливое прозвище, без сомнения, явившееся впоследствии, под внушением христианского презрения к языческим празднествам и забавам), умер голубчик, умер и не дышит». «Только … колышет», – прибавляют молодцы, тем самым давая повод искать связи Кострубонька с великорусским непристойным Ярилою и с древним мифологическим символизмом лингама и фальлуса, особенно с египетским мифом о воссоздании умерщвленного Тифном Озириса из его детородных частей, спасенных Изидою; его похоронили, притоптали ногами. Это одна половина песни. Другая представляет Кострубонька ожившим и говорит о браке Кострубонька: «Приди ко мне, Кострубонько, вступи в брак со мною в день недельный, при раннем завтраке». В Западной Малороссии игра в Кострубонька сопровождается неоднократными восклицаниями: «Христос Воскресе», что еще более побуждает предполагать, что в древности песня эта со сценическими действиями выражала такой образ, который, по внешним признакам, имел сходство с христианским представлением о смерти и воскресении Христа. Лету также посвящены особые разряды песен: троицкие, петровочные, купальские, наконец, песни, сопровождающие сельские работы, – гребецкие и зажнивные. Все носят на себе признаки времени года. Здесь встречаете короткую ночь, которая не дала девице выспаться:

Мала ничка петривочка —

Не виспалась наша дивочка, —

венки из летних цветов, купанье:

Купалочка купалася

На бережку сушилася, —

высокую траву в саду, где могут скрываться волки:

А в мого батька сад над водою,

Сад над водою – зильля торою,

А в тому зильлю вовки завили, —

и беленье полотен:

Там Катерина биль билила,

А билячи говорила:

Биле мое, биле крамне, тоненьке, —

и комаров, которые кусаются:

Та вже три дни три недили,

Як мого нелюба комари зьили.

Или:

Та вже сонце на гори —

Кусаються комари.

Здесь являются и русалки – эти фантастические существа, в поэтическом мировоззрении народа составляющие принадлежность лучшего периода летнего времени.

Сидили русалки

На кривий берези;

Просили русалки

В дивочок сорочок,

В молодиць намитокь:

Хоч вона худенька,

Та аби б биленька.

Или:

Проведу я русалочку до бору,

Сама я вернуся до дому.

Ой, коли ж ми русалочки проводили,

Щоб до нас часто не ходили,

Та нашого житечка не ломали.

Летнее время, особенно до начала работ, так называемой рабочей поры – время веселое. Девица жалуется, что она не видала лета, что для нее ни кукушка не куковала, ни соловьи не щебетали: ее мать не пускала гулять на улицу.

На мори вода хитаеться,

Дивчина лита питаеться:

«Ой, молоди, молодици,

Чи були ви на юлици?

Ой чи було лито, чи не було;

Чомусь мини невеличке воно?

Ни зозуленьки не кували,

А ни соловейки не щебетали:

Мене мати гулять не пускала!»

Мы не встречали олицетворения лета с именем лета, как весны, но есть песня, где олицетворяется петровка, т. е. время Петрова поста, серединное лето, обыкновенно время наибольшей солнечной силы и высшего блеска природы. Девицы встречают петровку и заплетают ей русую косу; потом проводят ее и расплетают, когда кукушка прячется в капусту, т. е. перестает куковать.

Ой, коли ми Петривочки диждали,

То ми ий русу косу заплитали;

Тепер же ми Петривочку проведемо,

Ми ж ий русу косу росплетемо.

Ужеж тая Петривочка минаеться,

Зозуля у капусту ховаеться.

Земля – мать; обыкновенный ей эпитет – матушка сырая земля. Она символ богатства и изобилия. Она запирается и отпирается, как небо. Это отпирание, символизирующее весеннее оживление природы, совершается в одной колядке св. Юрием, вероятно, заменившим, под христианским влиянием, другое мифическое лицо.

Ой, вставай, пане, вельми рано,