Колкая малина. Книга четвёртая - Валерий Горелов

У неё колени были словно апельсины,

А у меня в кошёлке две бутылки водки,

А на мне штаны из серой мешковины.

У неё в глазах глубинная тоска,

Она была как Сонная Лощина.

А у меня ещё два плавленых сырка,

И на роже двухнедельная щетина.

Ещё и солнце не пришло в зенит,

А мы расположились по-людски перекусить.

Мимо голый пробежал, наверно, трансвестит,

Но нам такие не мешают жить.

Она представилась мадам Бонасье,

А я, конечно, страстный д’Артаньян.

Но только по злой воле кардинала Ришелье

У нас всего один занюханный стакан.

И она спросила после первого стакана,

Знаком ли я с текущими расценками.

Но я, как персонаж любовного романа,

Всё рвался закусить её коленками.

Всё это подобно муляжу,

И тут совсем не порнофильм.

А если кто не понял, подскажу:

Пред вами антистрессовый мультфильм.

Мы

Мы где-то обосрались, а где-то перебдели,

Вот такое всё оно — в подтекстах.

Но мы не все ещё песни допели

И не на всех проявились рефлексах.

Мы свои правильно загулы понимали,

Но, может, не всегда помнили финалы,

Потому про нас бесстыдно врали —

Про кухонные драки и сексуальные скандалы.

Мы в полном пролетарском понимании

И с его обычным лексиконом

Внушали всем: чтоб оставаться в процветании,

Нужно дружить с гегемоном.

Мы себя не оскверним деньгами:

Это с буржуйского тумана.

Мы на мир смотрели советскими глазами

Через подзорную трубу гранёного стакана.

Мы и чёрным хлебом будем сыты,

И будем верны своему комдиву:

Ещё не все диктаторы добиты

И только мы несём мир всему миру.

Мы — имя существительное и местоимение,

И кругом одно лишь пролетарское пространство,

И одно лишь истинное мнение:

Вот такое оно и есть — мировое мессианство.

Нашенские

Кому-то в руки восход, кому закат по ногам,

Чьи-то песни нарасхват, а кто-то просит в долг,

А нам мудро рассуждать — совсем не по годам,

И не надо в нас искать рассудительность и толк.

Мы найдём свои заборы и овраги,

И мало будем строить, больше разрушать.

Простите рыцари плаща и шпаги:

Нас не учили лирой созидать.

Мы на других играем инструментах,

Мы схоронили лирику и схоронили физику,

А самим хотелось жить в моментах

И настырно ретушировать заплёванную вывеску.

Мы были в новобранцах и даже в ветеранах,

Нам наплевать, где всплыть, и плевать, где тонуть —

В бурных океанах или в водочных стаканах.

Нас приучили приобнять и тут же оттолкнуть.

Тосты и призывы в праздник Первомайский

Для нас звучат откуда-то извне,

Вроде в гости заявился Бендер-Задунайский

И нашептал, что истина в вине.

Мы, конечно, нашенские парни,

И готовы к разным перипетиям.

Мы уживёмся и в овчарне, и на псарне,

За что спасибо дорогим учителям.

Не повторяется такое никогда

Она со школы полюбила хулигана,

Он казался рыцарем без страха и упрёка.

На районе не было круче донжуана,

И она к нему сбегала с последнего урока.

А её любил пацан с соседнего двора,

Всё в кино пытался пригласить,

А она уже тогда была звезда,

И он её мог только рассмешить.

А хулиган после первого срока

Стал наркозависимым подонком,

И появлялся от наскока до наскока,

Чтобы потоптаться по детским распашонкам.

Его убила в подворотне сволота,

И она вздохнула с облегченьем,

Плохо понимая, в чём её вина,

Но воспринимала это как спасенье.

Годы испарились, как талая вода,

И ей казалось всё уже прошло,

А молодой мужчина с соседнего двора

Снова пригласил её в кино.

Она была глупа и безрассудна,

И, конечно, виновата больше всех,

Но как бы уже неподсудна,

Ведь два раза не казнят за один и тот же грех.

Обобществлённая

Меня последними словами материли,

А один засранец даже в драку лезть пытался.

Все дружно меня сволочили,

Словно я в измене Родине признался.

Меня назначили фигурой отрицательной,

А в оправдание рта не давали открыть.

Приговорили к порке показательной,

За какие-то проступки пытались проучить.

Много непонятного может получиться,

Если не найдётся, кто тайну разболтает.

Когда никто ни за кого не может поручиться,

Каждый сам себя за это оправдает.

Как сосулька с крыши, на меня свалилась новость,

Которую точно не ждал, не гадал:

Вроде бы как мне доверили общественную совесть,

А я её по «буху» где-то потерял.

А общественная совесть — как общественная баня:

С холодным скользким полом и забеленным окном,

Где, хозяйственным мылом себя задурманя,

Совесть прикрывается фиговым листом.

Совесть — тот хрупкий хрусталь,

Которым всё время друг друга стращали;

Но если и была обобществлённая мораль,

То её уже давно перепродали.

Поводырь

Только в недописанном романе

Удалось сорваться подкаблучнику,

И только захмелевший в вагоне-ресторане

Доверится случайному попутчику.

Кто-то сразу загремел из огня в полымя,

Его пытались забодать ветвистыми рожищами.

А те, гордо выставляя собственное имя,

Лезли обниматься грязными ручищами.

Это Гера наставила