Российский колокол №5-6 2021 - Коллектив авторов

«Точно, что иступлённый… Я и слова тогда не мог произнести – одни судороги… Мы гостили у кого-то на даче. Маруся ещё шутила, что поэт непременно бы сказал – сады похабно развалились в июне…

В тот первый раз она прижала к себе мою голову, наклонилась над ней и стала целовать. Я почувствовал Марусин запах, слегка горьковатый, как лесная мята…»

Фонарёв и впрямь был в ту пору малоразговорчив – этакий набитый мечтами куль. Не замечал ни гримас неба, ни съёжившегося солнца, ни зелёной тоги, наброшенной на сад. В парне жирела и жирела тревога: «А вдруг Маруся откажется выйти за меня замуж? И что? Такому, как я, ткнуться куда?». Но отчаяньем иссечься не пришлось – Маруся согласилась.

Он забыл прежних возлюбленных, как насморк. А ей и некого было забывать – так уж вышло. При этом сказала: «Тебе отдаю себя взамен тех!».

И жизнь затрезвонилась… Впрочем, бывала она и пресволочнейшей штуковиной.

Теперь же, переваливая в уме года, Митя знал, что счастлив. Счастлива ли с ним Маруся? Он никогда её об этом не спрашивал. Просто вместе с ней раздвигал локтями заросли будней. Иногда приговаривал: «Деточка, все мы немножко лошади, каждый из нас по-своему лошадь».

Лёшка?

Нежность к Лёшке он вырастил в душе сразу. Когда не пускали в роддом, взял эту твердыню штурмом.

Увидел сына.

Усыпал жену цветками. Кремовыми.

«Пусть твой ненормальный на четвёртый этаж больше не лазит, мы его и так завсегда пустим…» – умоляла Марусю старшая медсестра.

Порой Мите было тяжело нести свою ношу, но он нёс её и не бросал.

В двадцать лет Фонарёв был безъязык и гол. В двадцать пять – начал сутулиться. В тридцать – высох в жгут. Но, даже обзаведясь потом, через пару лет, язвой, тучному здоровью сослуживцев не завидовал. Тиснул рапорт командиру. Снял пёстрополосые погоны и себя в рабочий потоп бросил.

В сущности, мало что изменилось в ту дождливую осень. Конечно, перед Фонарёвым теперь был не расквашенный полигон, наблюдаемый из боевой машины десанта, а грязные верёвки дорог. Мокрая, будто её облизали, маршрутка…

Маруся ни разу даже не попеняла на скудные доходы.

Митя уговорился о рассрочке на «газель», хотя ему и была неприятна крысья улыбка Бессона.

И вот на тебе: всё пропало!

«Гипс снимают, клиент уезжает…»

Щёки мужчины залил смертельный мел.

«Как-то надо выруливать. Но как? Снова – в армию? Заглянуть бы в военкомат, к Поручикову…»

Этот Поручиков сначала лейтенантствовал в Митиной бригаде, но быстро выслужился до майора и вдруг неожиданно для всех перескочил на полковничью должность в военный комиссариат. Поговаривали, что порадел тесть – какая-то большая шишка.

«Максим Поручиков – человек из мяса, а я – из нервов. И что из того? Максим, помнится, не был искусан злобой… Он может помочь…»

Фонарёв кое-как дожевал пресную гречку и отвратительные рыхлые котлеты – еду, принесённую Марусей из детского сада, – и сунул тарелку в мойку. Мужчина аккуратно закатал рукава фланелевой рубашки и, открыв кран, взялся за губку.

«Ну и гадость же дают детям!.. Маруся сказала, что кормёжка подурнела после того, как уволили поваров, а “вкусные и полезные блюда” стали доставлять из какого-то комбината питания. А впрочем, отчего же из какого-то? Из вполне определённого, принадлежащего депутату гордумы Зверькову. И об этом в “Светлячке” не перешушукивал только ленивый… А толку? Как-то перед самыми выборами Зверьков приезжал в “Светлячок”, чтобы пообщаться с народом. И Марусе хорошо запомнились чёрные пики депутатских усов. Кир Ефремович равнодушно расспрашивал нянек и воспитателей об их делах, причём как будто ставил их на одну доску с собой, но обрывал разговор когда заблагорассудится… Не секрет, что Зверьков дружен с бургомистром… Не оттого ли комбинат питания заполучил подряды на обслуживание всех детских садов Волгограда? Нет-нет… Дружба с бургомистром, естественно, тут ни при чём…»

Фонарёв протёр губкой мойку и сел на диван.

«Просто Кир Ефремыч – талантливейший предприниматель… А не какой-то там делец и пролаза…»

Мужчина встал, выпрямившись во весь рост, заложив руки в карманы. Подошёл к окну, бесцельно его открыл и снова закрыл. Поднял указательный палец, словно вспомнил нечто очень важное.

– Кажется, я схватил самую суть дела? Ну да! – сказал Митя и рассмеялся. От смеха у него начался приступ кашля, а когда кашель прошёл, он опять засмеялся.

Длилось этакое сотрясание воздуха недолго. Наконец Фонарёв высоко поднял брови и наклонил голову, прислушиваясь.

«Ну конечно… Зверькова я и видел в том странном сне, когда блуждал в огромной дудке… И великаном был именно он, Зверьков… Да, совершенно верно! Я припоминаю его мерзкие усы… Но кругл он был или лыс, как колено, не могу сказать… А может, у него и вовсе не имелось определённых черт? И как он только не изувечил меня?»

Немного поднатужившись, Фонарёв вытянул из себя следующее воспоминание.

«Выдвинув вперёд убедительный кулак, человек в плаще словно грозил кому-то. Может быть, в золото затканному бургомистру? Но вот дудочник вскинул свой инструмент, начал играть… И серые тощие крысы поплелись за ним. Улицы пялились на эту процессию и её вожака. Но сами жители города, изъеденные бессонницей, к окнам не подходили – боялись».

…Жалейкой заплакали дверные петли.

Завоняло серой и чем-то незнакомым.

Митя выглянул в коридор, но он по-прежнему темнел пустотой. Как раз это и казалось странным. Мужчина уверял себя, что отчётливо слышал чьи-то шаги. Ещё более необъяснимым было исчезновение часов: настенных и ручных, командирских.

– Велика сила дьявола, да и на силу есть пересилок! – проговорил Фонарёв, неприязненно отсекая слова. Можно было подумать, что он нарочно сделал непроницаемое лицо и выжидает, какое впечатление произведёт. Впрочем, он знал, что ни на кого сейчас подействовать не может.

Белый зуб луны рвал на две половины оконные занавески.

– Кто здесь? – крикнул Митя скорее нетерпеливо, чем вопросительно.

Когда Фонарёв снова выглянул в коридор, часы были на привычном месте – на стене. Командирские часы мужчина и вовсе теребил в руках.

– Какая-то ерундейшая чепуха!

Но стоило Мите приблизиться к входной двери, как послышалось:

– И крысы к небу подошли, раскрыв

Чёрные бусины глаз,

И, встав на задние лапки, вдруг

Начали мерный пляс…

Распевал песенку Лёшка, и отец сразу узнал его по голосу. Дмитрий Алексеевич шевелил губами, очевидно заранее составляя вопросы, ответы на которые надеялся услышать от сына.

– Привет, пап! Возьмёшь рюкзак? – сказал мальчик, оборвав песенку.

– Эй, Мить, а не привидение ли ты встретил? – усмехнулась Маруся, закрывая входную дверь. – Это же мы с Алёшей… Да что с