Сказки - Наталья Кодрянская

Кому попадет в руки, тот будет его беречь и любить: нет, он сам всякого, кого встретит, будет беречь и любить.

С таким чувством он вышел на улицу и весело, едва касаясь бархатными лапками земли, побежал прямо к Сереже.

Все сережины игрушки встретили его если не с восторгом, то во всяком случае благожелательно.

— А ведь он совсем ничего! — подумала синеглазая кукла и кивнула ему, — какая веселая рожица!

Грималка-кошка попыталась протянуть свою шотландскую лапу:

— Ты, дружок, — сказала она, глотая слова, — мне сегодня напомнил одного незабвенного кошачьего беса: он так же был прыток, как ты, и в ваших глазах блестит та же искра.

Старый знакомец капрал — за этот срок ему успели надоесть все солдаты на свете и все победоносные сражения — ласково махнул Посошку клетчатым носовым платком.

Клоун — сегодня он был в особенно ярком зеленом парике — не нашел ничего странного в зеленом цвете Посошка. А то, как открыто взглянул на него Посошок, совсем расположило клоуна.

— Любезный, как тебя?… — окликнул он зеленую собачку.

— Посошок, — радостно ответила собачка.

— А давай, Посошок, сделаем всеобщее сальто-мортале.

Тут подвернувшийся Посошку красный мяч предложил попрыгать вместе. А бисерный попугай очень вежливо, насколько в попугайном голосе звучит мягкость, прокричал:

— Здравствуйте!

Не остался равнодушным и математик-ослик.

— Извините пожалуйста, — сказал ослик, — вы на меня не сердитесь, ведь я тогда шутя… — и он сделал такое движение, будто сам себя лягнул.

Сережа как раз вошел в комнату, и увидя такого живого, с такой лаской в глазах, Посошка, встретил его как старого знакомого и очень удивился: где это он так долго пропадал.

— А что голубая лошадка? — вдруг спросил Сережа.

Сережа вспомнил, что ночью к нему приходила голубая необыкновенная лошадка и рассказала ему о Посошке — как Посошок мучился из-за своего цвета и дошел до отчаяния. «Да это все равно, вспомнил Сережа слова голубой лошадки, как если бы олень застеснялся своих развесистых рогов, слон своего рассудительного хобота, мышка струйчатого хвостика, а человек своего великодушного сердца».

— Зеленый песик, Посошок, — сказал Сережа, — я люблю тебя за то, что ты зеленый.

И Посошок остался жить у Сережи и был ему верный друг.

Время идет не на костылях, а катится. Не успеешь оглянуться, как начинаешь вспоминать. И сережин любимый мячик куда-то закатился, искали — нет нигде. А зеленая собачка — в ее глазах попрежнему сияет доброта.

Наш верный Посошок стоит теперь в шкапу на полке: Сережа давно не играет в игрушки, но с Посошком он не хочет расставаться.

Как-то весной, вспоминая далекие годы, Посошок вышел из шкапа, и прямо к окну: ему захотелось проверить — все ли как прежде в пунцовом платье солнце, или сшило себе новое красное с вишенками.

Птицы, заглядывая в комнату, пели:

Сегодня весна.

Сегодня солнце.

Солнце нарядилось в свое лучшее

весеннее платье.

И что-то грустное прозвучало в этой песне.

С замеревшим сердцем Посошок вскарабкался на подоконник и поглядел в окно — а в глаза ему солнце — не золотое, не красное — черное солнце отбросило его на пол.

И крестная и Сережа, как потом ни искали, не нашли Посошка — зеленую собачку. Как не нашелся и закатившийся неизвестно куда сережин красный мяч.

А голубая лошадка? Да такой никогда и не было. Это я ее выдумала, чтобы зеленого песика сделать счастливым!

РОГАТЫЙ ВЕРБЛЮД

Я серой мышью жила в золе.

Всякое утро, как первые лучи солнца осветят вершины гор, я первой встречу восход. И всякий день вижу, но дороге к озеру проходит верблюд: белые в розовых лучах играют его ветвистые рога, и в золото переливается на гладкой спине шерсть.

Верблюд попьет воды. И долго не уходит, стоит па берегу, сияя: любуется на солнце, на горы. А юры и небо, глядя в озеро, да и все звери и птицы, не налюбуются на нею.

Шел берегом олень — какая уродливая пришибленная голова! Остановился.

— Сегодня именины, — сказал олень, — у мышки пир. Все серые сбегутся. Приглашены и лесные, и луговые, и с озера которые. Обещала и лиса притащиться с музыкой. Тебе хорошо, верблюд, а каково мне? Если бы я имел хоть приблизительно такие, как твои, рога. Очень тебя прошу, одолжи их мне хотя бы на час.

Какой жалостной прозвучала оленья просьба. Как отказать! — Бери, — сказал верблюд, — к вечеру вернешь, не потеряй! И скинув рога, укрепил их на голове оленя.

Олень не медля ускакал.

Навстречу оленю конь.

— Откуда у тебя рога? — удивился конь.

— Рога? — сказал олень, — мои!

И все без утайки коню: как попрежнему верблюд любуется на солнце и на горы, и как он выпросил у верблюда на часок рога.

— Что бы мне попросить у верблюда? — задумался конь: в те времена все кони были горбунками.

— А ты проси, пусть заберет твой горб.

Приплелся и конь к озеру. Мнется.

— Иду на именины, — жалобно начал по-оленьи.

— К мышке, — сказал верблюд.

— К ней к самой. Хочу тебя попросить, не поносишь ли на себе, пока я на вечере, мой горб?

— А как же мне с горбом? — удивился верблюд. И взглянув на спину коня, искренно пожалел его.

Как отказать! Согласился верблюд.

И тут же на озере конь положил ему на спину, как седло, свой горб.

Прошел час. И прошел вечер, а ни оленя, ни коня.

Мышь поутру не узнала верблюда.

Но и с горбом на спине и без рогов, как величаво шел он на озеро, не замечая своего безобразия.

И стоя на берегу, попрежнему он любовался на горы и на небо.

А как засмеяли верблюда и звери и птицы: «горбун безрогий!» И в первый раз он глянул на себя в озеро. Но не увидел своего уродства: его щедрое сердце чудодейными руками завивало ему на комолой голове оленьи рога, выпрямляя ему спину.

А когда звери спрашивали что случилось, почему он такой, верблюд отвечал кротко:

— Олень говорит, когда у тебя со спины снимется конский горб,