Адмирал Великого океана - Иван Валерьевич Оченков

моряки дружно навалились на весла и скоро их баркас ткнулся в песчаный берег. Деревья в стоящей неподалеку роще оказались совсем незнакомыми, что, впрочем, совсем не помешало вооруженными топорами и пилами матросам быстро заготовить достаточное количество дров. Вот только даже на вид чурбаки и поленья были насквозь сырыми, напитанными влагой и оттого тяжелыми, но что еще хуже, наверняка в печках дадут мало тепла. По крайней мере если их не высушить. Пока же они были заняты делом, командовавший баркасом гардемарин де Ливрон попытался подстрелить какую-нибудь дичь.

Стрелком он, правда, оказался неважным и утка от него улетела, однако звук выстрела привлек неожиданных гостей. На небольшую возвышенность неподалеку от пляжа, где причалил баркас вдруг выехали несколько верховых самого злодейского вида. Одеты в какие-то цветастые накидки, но с оружием. Иссиня-черные волосы всклокочены, причем у некоторых в них вставлены перья. Рожи смуглые и смотрят недобро.

— Индейцы! — восторженно ахнул гардемарин.

Матросы, правда, его радости не разделили и недолго думая похватались за предусмотрительно прихваченные с собой ружья.

Некоторое время аборигены и пришельцы пристально наблюдали друг за другом, не проявляя, впрочем, признаков враждебности. Но потом кто-то из русских углядел, среди патагонцев кого-то с чрезмерно, по его мнению, длинными волосами и крикнул.

— Ванька, глянь! Девка индейская, хватай ее и тащи на пароход!

Ответом ему был гомерический хохот всех присутствующих, кроме может быть самого Шахрина. Местные же, видя, что пришельцы смеются, по всей видимости решили, что они люди может и не опасные, но какие-то странные и гикнув во все индейское горло сорвались с места, после чего в мгновение ока умчались прочь.

Как оказалось, подобные встречи не были редкостью, но, к счастью, обходились благополучно. А как-то раз особенно предприимчивый ревизор с фрегата «Бесстрашный» ухитрился даже купить у местных пару коров, обошедшихся ему в фунт табака и два одеяла.

26 мая 1857 года в День Святой Троицы на всех судах эскадры состоялись торжественные богослужения, а на «Константине» помимо всего прочего и концерт для всей команды. Играть на верхней палубу было довольно зябко, но музыканты старались, а собравшиеся вокруг них матросы и переселенцы внимательно слушали. А потом вышла вперед Габи и спела на своем языке какой-то псалом. Да так красиво и жалостно, что даже славящийся своей непримиримостью ко всем иноверцам иеромонах отец Василий не стал супротивничать, а слушал как завороженный. Многие так расчувствовались, что, не скрываясь плакали.

— Видать хлебнула девка с шила патоки, — выразил всеобщее настроение Воронихин.

С тех пор отношение к беглой рабыне совершенно переменилось. Переселенцы перестали смотреть косо, а матросы отпускать соленые шуточки. По крайней мере вслух. Что же касается отца Василия то он решил непременно спасти душу «рабы божией Гаврюши» и окрестить ее в истинную веру. Но агитировать почему-то стал не ее и не великую княгиню, а Шахрина.

— Попомни мое слов, Иван, — без обиняков заявил он кочегару. — Сгубишь ты свою бессмертную душу!

— Чегой то? — искренне удивился тот, поскольку с момента ухода в плавание не пропускал ни одной службы и всегда подходил к причастию. Если конечно не стоял в это время на вахте.

— А того! Рядом с тобой невинная душа мается вдали от света истинной веры, а тебе и горя мало!

— Это вы, отче, про Петьку что ли? — прикинулся дурачком Шахрин. — Так лютеранами быть у нас вроде не возбраняется?

— Нынче я не про Люттова речь веду, — с совершенно не свойственным ему смирением продолжил священник, — хотя и ему покаяться в грехах не помешало бы, а про юную деву во тьме невежества пребывающую, несмотря на то, что душа ее к свету тянется!

— А что касаемо Габи, — построжел голос юного кочегара, — так я ей не муж, чтобы о душе ее печалиться!

— Вот примет истинную веру и обвенчаю вас! — многообещающе улыбнулся поп и Ванька со всей ясностью понял, что пропал…

Между тем, бескрайние равнины Патагонии остались позади, теперь по берегам пролива высились высокие, суровые горы и вскоре их путь стал проходить в настоящем ущелье между Андами. Добывать дрова становилось все сложнее, покупать скотину было не у кого, но экспедиции на берег все равно продолжались. Господа офицеры описывали окружавшую их местность, матросы гребли и одновременно искали, чем можно поживиться.

Гардемарин де Ливрон, на баркас которого снова попали Ванька с Петькой, напряженно вглядывался в еще не рассеявшийся до конца туман, пытаясь найти какое-нибудь удобное место для того, чтобы пристать к берегу.

— Весла! — тихо скомандовал гардемарин, и шлюпка осторожно двинулась вперед. — Посмотрим, что о чем тут испанцы молились, а англичане ругались.

— Почему так, вашбродь? — не удержался от вопроса Шахрин.

— Видишь ли в чем дело, братец, — усмехнулся будущий офицер. — Испанские названия в этом проливе божественные. Острова: Мадре де Диос, то есть Богоматери, и Сан-Антонио. Проливы Тринидад или по-нашему Святой Троицы, Консепсьон (Святого Зачатия), Иносентес (Невинных), не говоря уж о мысах Благодати и Провидения. А у англичан напротив Famine, Desolation, Dislocation, Last Hope. Что по-русски означает: Голод, Запустение, Разруха, Последняя надежда, вот что сие означает. Вот и выходит, что испанцы молились, а британцы ругались!

— Ишь ты, — покачал головой любознательный кочегар.

Оказавшись на берегу, матросы бросились заготавливать дрова, а гардемарин с увязавшимся за ним Шахриным, попробовали пройти дальше в надежде настрелять дичи. Для чего мичман прихватил с собой отличную немецкой выделки двустволку марки Зауэр. Уж в этом Ваня разбирался, глаз был наметан. Вскоре в глубине острова раздались выстрелы.

— Опять их благородие птиц пугает, — хихикнул острый на язык марсовой Хлебушкин, хорошо знавший, что числившийся младшим штурманом Андрей де Ливрон очень плохо стреляет.

— Это не твоего ума дело! — оборвал его Воронихин. — Пили давай!

— Слушаюсь, господин машинный унтер! — не без яда в голосе отозвался Хлебушкин, особо подчеркнув слово «машинный», поскольку подобно многим строевым матросам относился к «мазуте» с предубеждением.

— Потолкуй мне еще, марсовой, — без особой злости хмыкнул унтер-офицер, успевший за долгую службу и по мачтам побегать, и в сражениях поучаствовать, отчего на мнение такого салажонка как Хлебушкин ему было глубоко наплевать.

Примерно через пару часов, когда дрова были уже не только заготовлены, но и сложены на баркасе, де Ливрон с Шахриным вернулись. Причем и у офицера на ягдташе и у матроса в руках было по несколько птиц самого разного размера и расцветки.

— Удачно поохотились, вашбродь? — подобострастно заметил Хлебушкин.

— Да. Спасибо. — смущенно буркнул будущий офицер. — Некоторым образом повезло.

На пароходе, слегка уставшие от хоть и обильной, но однообразной пищи офицеры, встретили юного гардемарина, как триумфатора. Один