В стране «Тысячи и одной ночи» - Тахир Шах

Валид сел на диване, поцеловал Ариану и Тимура и спросил меня: какой я веры? христианин?

Странный, даже неожиданный вопрос. Я ответил, что в моей семье были мусульмане, а Рашана воспитывалась в индуистской вере. Похоже, Валиду ответ понравился.

– Это хорошо, – заключил он.

– Но среди моих друзей немало и христиан, – сказал я. – И вообще, я дружу с последователями самых разных религий.

Валид потер подбородок.

– В Марокко есть место любой вере, – сказал он. – Две тысячи лет назад, задолго до арабов, здесь жили евреи. Многие сейчас уехали в Израиль, но в душе они по-прежнему марокканцы.

Я поставил пакеты и сумки на пол.

– Вот уж не разделяю людей по религиозному признаку, -сказал я. – Мне неважно, какого вероисповедания мой собеседник.

– Вы правы, месье Тахир. Среди наших друзей есть мусульмане, индуисты, христиане и евреи.

– Отлично!

– Но недавно в городе появились совсем другие люди.

– Кто же?

– Эти люди называют себя христианами, но они не похожи на тех христиан, каких мы знаем.

– А что с ними не так?

– Они насаждают христианскую веру. Мы говорили им: мы – мусульмане, мусульманами и останемся, не хотим менять веру.

– Они миссионеры?

– Да, миссионеры, – сказал Валид. – Именно. Поют песни, играют на гитарах, раскачиваются с поднятыми над головой руками.

– Аллилуйщики, – сказал я.

– Их так называют?

– Некоторые.

– Как же с ними быть, месье Тахир?

– Не обращайте внимания, и все дела.

Валид потер шею.

– Если не будем обращать внимание, они нас правильно поймут?

Школа собрала под своей крышей сказителей, фольклористов, историков устного народного творчества из Европы и Соединенных Штатов. За годы своего существования Школа способствовала распространению историй, сказок, притч самых разных народов. Благодаря ее деятельности на поучительные истории обратили внимание, в них увидели средство обучения. Люди задумались над феноменом единства сюжетов – в совершенно разных уголках мира встречаются одни и те же притчи.

В одну из лондонских встреч меня познакомили с человеком по имени Уилсон. Высокий, под два метра, худой как жердь, со впалыми щеками – он выглядел так, будто его подтачивала неизвестная тропическая болезнь. Из его акцента нельзя было понять, откуда он родом. Уилсон всегда ходил в резиновых сапогах желтого цвета.

Самым привлекательным в Школе сказителей было то, что она собирала толпы совершенно разных людей: от чиновников из госучреждений до личностей слегка странных и совсем уж чудаков. Однако примечательным было то, что все они являлись завзятыми сказителями.

Уилсон дружески хлопнул меня по плечу и сообщил: он только что из Южной Африки.

– Записывал кое-что… зулусские сказки, – туманно выразился он. – Представьте себе, у них есть свой «Гадкий утенок»!

– Расскажете сегодня что-нибудь? – спросил я.

Уилсон достал курительную трубку и сунул в зубы.

– Думаю, да. Коротенькую вьетнамскую сказку, – сказал он. – Как говорится, хорошая история все равно что мышь, запертая в кладовке.

– В каком смысле?

– Не даст покоя, пока не выберется наружу.

На следующей неделе Уилсон позвонил мне домой; я тогда снимал квартирку в северной части Лондона. Сказал, что вот уже две ночи кряду его мучает бессонница – одна сказка все не выходит из головы. Я готовился к экзаменам в университете, даже поесть толком не успевал, так что было не до сказок. Но всегда непросто отказать человеку по телефону.

– Тогда жду, – сказал я.

Через три часа Уилсон нажал на кнопку дверного звонка.

Его впалые щеки еще больше покраснели. Наверно, потому, что он шел пешком от самого Ист-Энда, а это километров шестнадцать, не меньше. На нем были все те же резиновые сапоги, на голове – ярко-зеленая фетровая шляпа.

Уилсон прошел в мою тесную квартирку-студию и сел на диван. Всюду валялись бумаги и раскрытые на нужной странице учебники.

Я извинился за беспорядок и, смущаясь, сказал:

– Выпускные на носу.

Уилсон достал трубку, набил ее табаком из кожаного мешочка и закурил. Бумаги и книги заволокло густыми клубами серебристого дыма. Уилсон рассказал несколько историй, которые услышал во время путешествий по Западной Африке, Новой Зеландии и Непалу.

Затем он стянул резиновые сапоги:

– Знаешь, что я тебе скажу?

– Что?

– Думаю, нам есть чему поучиться у айнов. Они обходятся без письменности, все знания у них передаются устно. Обо всем сколько-нибудь важном сочиняется история, которая потом многократно пересказывается. Со временем уже невозможно отделить правду от вымысла, историю, основанную на реальных событиях, от истории придуманной. Однако айны, – Уилсон снова набил трубку, – не считают это важным.

– Что не считают важным?

– Было ли событие реальным или вымышленным.

Незадолго до наступления сумерек Уилсон надел сапоги и пожал мне руку, прощаясь. Ему предстоял пеший путь обратно в Ист-Энд.

– Увидимся на следующем слете в Школе, – сказал я ему на прощание.

– Не думаю, старина.

– Почему это?

– Завтра на рассвете отправляюсь в Новую Гвинею.

Наши пути так больше и не пересеклись. Однако я не забыл тот день, когда Уилсон сидел у меня, курил трубку и рассказывал сказки. Не помню уже, какие. А вот его рассуждения о правде и вымысле крепко засели у меня в голове, впрочем, как и его слова об айнах.

Путешествуя по странам третьего мира, я не раз был свидетелем тому, что правда и вымысел порядком перемешаны. И пусть там, где одно подменяется другим, люди живут особенно скромно, их жизнь, тем не менее, не лишена гармонии, равновесия – у них есть традиции.

В медине Феса столько всего удивительного! Правда, поначалу в глазах рябит. Но через некоторое время становится ясно – хаос только кажущийся, на деле все подчинено строгому порядку. Старый город живет ритмами прошлого, он верен привычкам, прошедшим испытание временем. Фес подобен некогда острому осколку стекла, долгое время пролежавшему в морской воде – она сделала его приятным на ощупь, цельным, сгладила шероховатости. Пройдите по его улицам, и тут же определите, кто здесь свой, а кто чужой. У местных – особый взгляд, они уверенны в себе и горды. А гордиться им есть чем.

Я не сразу обзавелся домом в Касабланке, поначалу я думал осесть в Фесе. И вел переговоры в отношении одного купеческого дома. Дом был так велик, что я осматривал его в полном молчании, пораженный многочисленностью помещений и великолепием отделки. В доме было три больших дворика и гарем – везде мозаичные фонтаны, расписные деревянные потолки, декоративная штукатурка и плети цветущей бугенвиллеи. Владели домом семеро жадных братьев. И мне предстояло договориться с каждым.