Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

Хотя нет. Нет. Теперь все было не так. Раньше он просыпался в телеге, или на земле, или в холодной палатке, прикрытый мокрым или присыпанным снегом плащом. Просыпался на заре, завтракал куском хлеба, хорошо если с сыром, шел кормить и чистить коня, заступать в караул, а то и браться за заступ или топор, чтобы окопать что-то или рубить что-то. Теперь же солнце встало уже давно, а он валяется в теплом роскошном шатре, с печью, а слуга ушел за завтраком с колбасой и пивом, а он лежит на тюке серебра. И грустит сильно, что какой-то хитрый поп-расстрига увел у него шкатулку с золотом.

Волков подумал, что гневит Бога своей жадностью. Он вышел из чумного города, сохранив почти всех своих людей. Вышел, выполнив волю больших сеньоров и взяв там то, что им нужно, хотя все было против него. С богатством вышел! Со славой! И скажи он сейчас слово, семьдесят человек встанут под его руку.

И черт с ним, с этим золотом, и черт с ним, с трофеем, который не получится выкупить у Пруффа и его людей полностью. Волков и так теперь богат. А еще у него в городе Ланне есть кусок своей земли и мастерские. Чего он грустил? Попу-то золото добром не выйдет. Черт с ним. Да, жадностью и скорбью по злату он гневил Господа. И больше гневить не собирался, чувствовал он себя еще плохо и поэтому заорал, морщась от боли:

— Ёган, черт тебя дери, где ты там пропал?!

После завтрака и пива кавалер почувствовал себя лучше, поговорил с Брюнхвальдом, принял в дар от него свежеструганный крепкий стол и лавки, хорошая была мебель. Попросил, чтобы солдаты сделали ему кровать, обещал платить, но ротмистр сказал, что и без корысти люди его для кавалера соорудят кровать, так как помнят добро его, помнят, что в цитадель им добрую еду возил и вино. И уважают его сильно за то, что побил Якоба фон Бранца фон Ливенбаха, который до того многих их братьев и друзей побил.

Все это было очень приятно слышать. А тут Ёган принес перины, стал показывать их кавалеру:

— Не чета тем, что в Рютте у нас были. Ну, хоть без клопов, и то ладно.

Все было вроде хорошо, но не давали Волкову покоя беглый поп и пропавшее золото. Не давали, и все! Думал о попе Волков все время: и когда с ротмистром беседовал, и когда завтракал. И сейчас глядел на перины, слушал слугу вполуха, а думал об отце Семионе. А Ёган, как всегда, бубнил что-то, пока кавалер его не перебил:

— Агнес мне позови.

— Агнес?

— Да.

— С шаром? — понизив голос, уточнил Ёган.

— Да.

— Попа искать думаете?

— Молчи, не дай бог сболтнешь где.

— Я — могила, — заверил слуга.

— Будешь могила, но сначала на дыбе повисишь, на дыбе, да с кнутом, да с каленым железом, коли попы про шар узнают.

— Могила! — повторил Ёган и для убедительности осенил себя святым знамением.

⠀⠀

Он бы ее не узнал, если бы не платье. Агнес была серая, как будто работала днями и ночами, блеклая, хмурая. Волосы сальные, про гребень забывшие. И платье в пятнах. Поздоровалась сухо, села на только что уложенную перину, скинула туфли:

— Принесла я стекло, чего знать желаете?

— Я смотрю, ты каждый день в шар таращилась, ты себя видела? — недовольно поинтересовался Волков.

— А чего мне себя смотреть?

— Выглядишь, как будто тебе лет тридцать. Как ты к кавалеру фон Пиллену за стол садилась, меня грязью своей позорила?

— А я и не садилась, Хильда ему сказала, что хвораю я, мне еду в палатку носили, — с заметным безразличием ответила девушка. — Ну так что, раздеваться мне?

— Раздевайся, — он смотрел на нее неодобрительно, — ты мне, конечно, помогла колдуна найти и даже жизнь спасла, может быть, но я тебе спуску не дам, гнить в парше не дозволю, сегодня же чтобы мылась и стирала одежду, — он поднял ее нижнюю юбку, та была грязной, — что это? Пол ты ею мыла? Хороша девка, нечего сказать, поломойка трактирная и то чище была, когда я ее нашел.

Агнес уже разделась догола, сидела на перинах, достала шар из бархатного мешка, держала его на коленях, смотрела в стену шатра, отрешенно ждала, когда господин выговорится. Он наконец умолк, и она тогда спросила:

— Что мне глядеть в стекле?

— Попа.

— Который отравить вас хотел?

— Его.

— Опять набедокурил, нужно повесить его было, когда яд у него нашли, а вы все в Господа Всепрощающего игрались, — холодно проговорила девица.

— Смотри, где он, — буркнул Волков.

Агнес стала поднимать шар к глазам не спеша, понемногу. Не так, как раньше. Кавалер понял, что она уже научилась им пользоваться, все ее движения сделались другими, взгляд ее стал иным, все было другое, и она сама изменилась. Он сидел рядом и не узнавал эту молодую женщину, девочку. А она вскоре бросила шар на перину и сама завалилась на живот, лицом вниз. Застыла. И тут Волков замер, застыл, окаменел. Он смотрел на обнаженное тело Агнес и не верил своим глазам. Он увидал то, чего еще совсем недавно не было. Там, где кончалась спина и начинался девичий зад, в ложбине между ягодицами, торчал отросток. Длиной в фалангу пальца, да и похожий на палец, только без ногтя и с острым концом. И не лежал этот отросток спокойно, он подрагивал и то вставал, то снова плотно ложился в ложбинку. Кавалер не мог глаз от него оторвать. Пока Агнес вдруг не подняла лицо от перины и не сказала:

— Увидите вы своего попа. Никуда он не денется.

— Когда, где? — машинально спросил кавалер, хотя сейчас он хотел спросить ее о другом. Совсем о другом.

— Не знаю когда и не знаю где, — девушка села на кровати, потянула к себе нижнюю юбку, — много раз увидитесь вы с ним.

— Точно?

— Да, устала я, — она накинула платье, — пойду.

Обулась и взялась было за шар, но кавалер отобрал у нее магический предмет:

— У меня останется, — и стал прятать его в мешок из синего бархата.

— Зачем это? — вскрикнула зло Агнес и вцепилась в мешок.

— Затем. — Волков вырвал мешок из рук девицы. И добавил так же зло: — Пошла, мыться и стираться. Быстро.

Агнес и хотела было спорить, да попробуй с таким поспорь. Зло фыркнула, что-то пробубнила и, не прощаясь, выскочила из палатки.

А Волков сел на перину и не без опаски поглядывал