Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

На дворе гостиницы всех посмотреть было невозможно, строились на улице. Волков оглядел солдат быстро и сказал Брюнхвальду негромко:

— Карл, купите всем башмаки. Сержантам — сапоги, офицерам — хорошие сапоги. И одежду. И пусть пьют пиво. Каждый день пусть пьют пиво. Деньги я вам выдам. Двести монет на все должно хватить.

— Да, кавалер.

— И еще уберите их отсюда. Своих людей тоже, обер-прокурору не понравилось столько солдат во дворе.

— Я все сделаю, кавалер, — кивал Брюнхвальд.

Узнав, что им купят обувь и одежду, солдаты прямо на улице стали его славить, немного пугая прохожих и возниц. Волков морщился и махал на солдат рукой, чтобы не орали, но, конечно, это оказалось приятно.

Хорошо быть богатым и важным вельможей.

⠀⠀

Барон, как дурная собака, не отставал от него, так и ходил следом, то и дело напоминая, что нужно допросить Рутт. На улицу вышел вместе с Волковым, издали смотрел солдат Бертье и Ронэ.

А как они ушли — так снова принялся за свое.

Волков уже злился на него, он и сам собирался ехать в тюрьму, да тут пришел важный посыльный. Как только кавалер увидел его — сразу понял, что это к нему. Так и вышло. Посыльный сообщил кавалеру, что господа из совета просят его быть немедля в ратуше для совещания. Барон видел и слышал это. Стал, руки на груди сложил, хмурился. А Волков взял Максимилиана, шесть солдат Брюнхвальда и поехал в ратушу, на ходу гадая, чего от него хотят советники.

Его усадили за стол и начали советоваться. Первый раз в жизни он сидел и решал важные вопросы. Господа хотели знать, за чей счет будут содержаться арестованные: городской совет считал, что если это дело инквизиции, то пусть инквизиция и платит. Волков объяснял им, что за пленников, палачей и сами казни платить будут светские власти, а вот имущество осужденных трибуналом заберет себе инквизиция. Услыхав такое, советники огорчились, но спорить не стали, начали утверждать содержание для задержанных и изводить Волкова бесконечными вопросами. Для него, человека, который не спал ночь, это было пыткой, но он терпел и битый час говорил с городским советом, слушая бесконечные прения советников.

И так до ужина. Кое-как к вечеру совет утвердил расходы — видно, сами советники проголодались и хотели разойтись по домам. Глава городского совета обещал Волкову, что и по другим статьям расходов по делу его обязательно пригласят.

Он поехал в гостиницу, хотел есть и спать, а сам думал, что нужно написать еще одно письмо святым отцам, снова просить их приехать, а то смешно получалось: он без отцов церкви сам уже почти начал инквизицию. Так его и самозванцем могли объявить.

Зря он надеялся лечь спать. Барон пришел к нему и без приглашения сел к столу, когда он ужинал. Сидел молча с немым укором, пил вино. Очень, очень хотел Иероним Фолькоф, рыцарь божий и хранитель веры, послать к дьяволу фон Виттернауфа, который сильно на то напрашивался, но барон, видя, что Волков велел убрать тарелку, заговорил:

— Вижу, друг мой, вижу, что вы уже из сил выбиваетесь. Вижу, что сделали вы очень много, невероятно много, другой бы кто и вполовину не смог бы. — Говорил он горячо, убедительно, недаром дипломатом служил. — Но давайте сделаем последний шаг, сегодня закончим дело, и утром я буду писать герцогу, что дом Ребенрее вне опасности и спаситель его — вы. И заслуживаете самой большой награды.

Ну как тут было устоять. Спасти дом Ребенрее! Большая награда! Не зря дипломат свой хлеб ел. И Волков согласился. И что солдату ночь не спать? Бывало такое не раз, придет позже и ляжет.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀

Глава 36

⠀⠀

— Она ли это? — спросил барон удивленно у Волкова.

Тот в свою очередь глянул на Сыча.

— Вроде она, — отвечал Сыч, сам не понимая такой явной перемены.

— Ты ведьма, что зовут Рябой Рутт? — холодно спросил Волков, усаживаясь за стол.

— Зовут меня Рутт, — спокойно и даже мягко отвечала женщина. — Да вот только не ведьма я никакая. Как женщина в купеческом деле преуспела, так ее сразу в ведьмы писать?

— Врать будешь, палач с тебя шкуру спустит, — устало произнес кавалер. — Монах, каждое слово ее пиши, хитра тварь, сразу видно. А тебя предупреждаю: все, что скажешь, проверено будет дыбой и кнутом, и словами товарок твоих, что с тобой взяли. Лучше не запирайся, честно все говори, так палачу работы меньше будет.

— Как на духу все говорить буду, — спокойно продолжала Рутт.

— Ты ли та Рутт, что жила в приюте для скорбных жен, шлюха и воровка, отравительница купцов, которую раньше звали Рябая Рутт?

— Да, это я, все про меня говорите, — произнесла женщина. — И шлюхой была, и воровкой, и пьяных обирала. А бывало, что с зельем переборщу, так купчишка и Богу душу отдаст. Приходилось его к реке везти.

Это сразу обескуражило кавалера, думал, она запираться да юлить начнет, а тут на тебе.

— Сама себе головой была или кто тобой верховодил? — неуверенно спросил Волков.

— Сама себе, но долю носила матушке, чтобы от неудач берегла.

— Старухе Кримхильде?

— Ей. Отдавала Анхен серебро, а уж та сама решала, что и куда.

— Много людей обворовала? Много сгубила?

— Да разве всех за все годы упомнишь; много их было, господин, много.

— Говори всех, кого вспомнишь, — произнес кавалер, чувствуя, что сил у него на всю ночь не хватит, — говори про тех, кого убила.

Стало тихо, все слушали, что скажет женщина.

Барон ерзал от нетерпения рядом с Волковым на лавке, не это интересовало его, не это. Какие там еще убиенные купчишки? Про бумаги спрашивать нужно, про бумаги, но в допрос он не лез, понимал, должен вести его человек сведущий.

А ведьма, ласковая и добрая, заговорила голосом ангельским, негромко сначала, словно нашептывала, и стала перечислять имена какие-то, одно за другим, и что-то еще. И повисшая тишина стала волшебной, как в лесу летом. А Рутт говорила и говорила, все еще тихо, неспешно и хорошо, но после каждой фразы чуть прибавляя голоса,