Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Брю… Брюнхвальда, господин! Ротмистра Брюнхвальда.

— Кто? — мрачнея, спросил кавалер.

— Ротмистра Брюнхвальда, господин. — Мальчишка снова начал рыдать.

— Дурень, я спрашиваю, кто убил его? — заорал Волков. — Где он?

— Дома!

— Дома? У себя дома?

Но мальчишка завыл и, залившись слезами, сел на лавку, словно и не слыша кавалера.

Волков стал холоден, сух и деловит. Ни тени волнения, ни эмоций. Он опоясывался мечом, колючим взглядом осматривая своих людей. Все они глядели на него, ждали его слова, и он сказал абсолютно бесстрастно:

— Максимилиан, какого дьявола ждете? Бригандину, наручи, шлем, коня! И побыстрее! Сами тоже оденьтесь, арбалет и пистолет не забудьте.

— Сыч, поможешь мне? — крикнул Максимилиан, кидаясь к ящику с доспехами.

— Побегу коней седлать, — сказал Сыч и выскочил из дома.

До дома Брюнхвальда было неблизко, он находился за большим полем и стоял ближе к реке, там же, где располагались дома Рене, Бертье и нескольких солдат. Но брат Ипполит, пока седлали коней и надевали доспех, уже умудрился поспеть на место.

У входа в дом, на лавке, сидел молодой здоровяк Гроссшвулле, перед ним стояло ведро с водой, он обмакивал туда тряпку и смывал с себя кровь. Крови было предостаточно: она непрестанно струилась из рассеченного лба, из скулы, из оторванного уха.

Увидав Волкова, Александр сразу встал во весь свой рост. Лицо в крови и угрюмое.

Максимилиан помог Волкову слезть с лошади.

— Ну, что случилось?

— Побили нас, — вымолвил здоровяк, заливаясь кровью.

— А почему ты поехал с ротмистром? Зачем?

— Просил он, сказал сыры таскать, денег сулил. Меня господин Роха отпустил.

Кровь стекала по левой стороне лица и со лба по носу. Волков подошел поближе, осмотрел пострадавшего:

— Ты эту кровь тряпкой не остановишь. Рассекли тебе кожу до кости, штопать нужно. А что с Карлом? Убит?

— Привез еще живым, там он, — здоровяк кивнул на дом.

— Что с ним?

— Голова вся разбита, рука одна как тряпка, на одном боку лежать не может, и кровь изо рта идет.

— Горцы били?

— Угу, местные, — кивал здоровяк, а с его подбородка капала кровь.

— На том берегу? За что били?

— Да, на том берегу, а били за сыр.

— Как за сыр, не понял. Почему за сыр?

— Мы на ярмарку приехали от реки, от лодок. Стали возле и хотели место для торговли искать, но пришли какие-то люди и сказали, чтобы ехали мы с ярмарки прочь, что не дозволят торговать нам. А ротмистр в ответ им, что не поедем, и пошел управляющего ярмаркой искать. Тут прибежали еще люди, были злы они, стали телеги с сыром опрокидывать и кидать сыр в грязь. Я тут и вступился: сыр-то мне жалко, сыр-то хороший, — а они давай меня бить, пасынков ротмистра тоже бить стали. Ну, я им тоже в ответ по мордам. Тут подоспели мужики с палками и стража. И тоже кинулись на меня. Вернулся ротмистр и стал за меня заступаться, тоже не давал сыр в грязь кидать. Они на него все накинулись, а он отбивался, бил их тоже хорошо. Тогда они все на него кинулись и били его палками, а стража кольями била.

Никто не перебивал рассказчика, все слушали внимательно. Кавалер только перчатки снял. Он, прищурившись, смотрел исподлобья, медленно наливался ненавистью. И не дослушал увальня, повернулся к двери, без стука толкнул ее и без спроса вошел в дом.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀

Глава 18

⠀⠀

— Господин, он… Он даже говорить не может… — пролепетала Гертруда, кинувшись к Волкову.

Максимилиан, сын Карла Брюнхвальда, был бел как полотно, стоял рядом с кроватью, на которой лежал его отец.

— Ну, вы все еще не передумали, выбирая воинское ремесло? — холодно спросил его кавалер. — Если нет, то привыкайте, вам еще придется стоять так не раз.

Максимилиан взглянул на Волкова испуганно и отвел глаза.

— Говорят, ваш монах творит чудеса, — всхлипывала женщина. — Скажите, господин, он поможет, он спасет Карла? Господи, я не выдержу этого! За что мне такое?!

Волков ненавидел сейчас эту рыдающую и причитающую дуру, но сдержался и кивнул настолько спокойно и холодно, что женщина даже удивилась. Затем он отстранил Гертруду и подошел к брату Ипполиту, который колдовал над раненым.

Голова ротмистра была черна от запекшейся крови, монах отмывал ее, чтобы рассмотреть раны и рассечения.

— Ну? — коротко спросил кавалер.

— Палками били, — сообщил брат Ипполит, — не милосердствовали. Обе руки сломаны, ребра… Даже не знаю, сколько поломали. Не могу осмотреть, он сознание теряет все время. Но главное — голова. Молю Бога, чтобы проломов больших не было. Затылок еще не осматривал. Те, что видел, не смертельны.

Кавалер еще раз взглянул на избитого товарища. Повернулся и осмотрел всех присутствующих. Жена, служанка, пасынки и Максимилиан ждали от него слов, но он молчал. Лицо его было каменно-спокойным, таким, что у всех рыдавших слезы прекратили литься. Помолчав, Волков двинулся к выходу, задевая на ходу мечом своим мебель и ноги людей. Только на пороге он остановился, повернулся и сказал:

— Монах, постарайся, он мне нужен.

— Я сделаю все, что в моих силах, — пообещал брат Ипполит.

Волков вышел на улицу, Максимилиан шел за ним. Там уже был ротмистр Рене, а Роха слезал с коня. Они поздоровались с кавалером, но тот даже не взглянул на них. Он опять подошел к здоровяку, который все сидел на лавке у дома. Александр сразу встал и, вытирая кровь, ждал, что скажет кавалер.

Волков сжал кулак и поднес его к лицу молодого человека:

— Как так случилось, что ты жив, руки и ноги твои целы, а офицер твой при смерти? А?

— Я… Я… — замямлил здоровяк.

— Я спрашиваю, как так произошло? Струсил, подлец?

— Замялся…

— Замялся? Замялся. Прятался? Под телегу уполз?

— Растерялся, господин, — оправдывался здоровяк. — Много их было, насели.

На лице кавалера отразилось чувство глубокого презрения, он кулаком ткнул здоровяка в лицо, не ударил, а толкнул, чтобы тот сел на лавку, к тряпке и к тазу своему. Волков постоял еще пару мгновений и все с тем же выражением презрения сказал этому Гроссшвулле сквозь зубы:

— Еще раз струсишь — повешу.

И отошел от него к офицерам.

— Ну что? — спросил его Роха. — Значит, идем на тот берег?

Волков посмотрел сначала на него, затем на Рене и