Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

ждал бы всех, он выдержал бы все положенные сроки, но не теперь. Волков понимал, как важны связи в обществе. Но не сейчас. Сейчас каждый час жил он, сжигая нутро себе синим огнем холодной ярости. И даже то, что Брюнхвальд шел на поправку и что говорил уже и ел, даже пытался шутить по-солдафонски глупо, ничего не меняло. Когда Волков видел его руки, притянутые бинтами к досочкам, когда видел обритую его голову, зашитую в четырех местах, ненависть к горцам, к поганым еретикам, возгоралась с новой силой.

Нет, он не показывал ее, даже старался прятать, говорил со всеми вежливо, улыбался, если получалось, но все это выходило у него плохо. Даже Брунхильда в эти дни не осмеливалась ему дерзить. Даже она ежилась от тяжелого его взгляда. А тут кавалер сказал ей, что выдает ее замуж за графа.

Красавица бесилась, ядом исходила, думала, что будет его изводить, что больше не станет его допускать до себя. Да не вышло: господин ее к ней не прикасался больше, не звал к себе, не тянулся с поцелуем и не говорил ей почти ничего. Говорил он теперь только с офицерами своими, шептался да шушукался. Только Рене, Бертье да Роха разговаривали с ним. Ёган приходил к кавалеру с делами, архитектор приходил, но всех ждал один ответ:

— Позже, недосуг мне сейчас.

Брунхильда видела, как однажды утром вернулся Сыч, которого не было несколько дней. Был он заросшим щетиной и грязным, но господин его не погнал прочь, как обычно, а звал за стол.

Немедленно позвал господ офицеров, и те быстро пришли. И сидели они за столом, долго шушукались. И Сыч больше других говорил, а еще на листе бумаги что-то рисовал и показывал всем.

Когда же господа участники этого совета стали расходиться, так господин сказал им:

— Подготовьтесь, господа, со всей должной тщательностью.

— Не извольте волноваться, кавалер, — ответил за всех Рене, самый старший по возрасту.

— Роха, а ты пришли мне этого увальня, — чуть помедлив, велел Волков. — Толку от него в стрелках будет не так много, так пусть при мне состоит.

— Да, кавалер! — откликнулся Роха.

И господа ротмистры ушли.

Брунхильда уже намеревалась начать тот разговор, о котором давно думала, да тут пришел молодой верзила с зашитой мордой и головой. Стал в дверях:

— Господин, звали?

— Максимилиан, — разглядывая здоровяка, позвал Волков, — а ну-ка погляди, есть ли у нас в ящике доспех, что подошел бы ему?

— И глядеть нечего, — с уверенностью сказал Максимилиан. — Он больно велик, даже ваши доспехи ему малы окажутся, разве что если сразу на рубаху их надевать. А бригантина ваша ему и на рубаху не налезет, вернее, не застегнется на нем. И стеганки ему не подойдут, а шлем ваш старый налезет только без подшлемника.

Он был прав.

— Увалень, — обратился к здоровяку Волков, — завтра еду в город, отправишься со мной. Максимилиан, выбери ему самого крепкого мерина.

Тем временем Брунхильду распирало желание поговорить с Волковым, а он все молчал и молчал. Только выводил ее из себя таким пренебрежением к ней. Она уже думала кричать на него от злости, в волосы ему вцепиться, лишь бы он обратил на нее внимание. Да разве осмелишься, когда господин с таким лицом сидит, что смотреть на него боязно?

Уже когда стало тихо в доме, сестра Тереза уложила детей спать и Мария тоже угомонилась и больше не гремела на кухне тазами, Брунхильда расчесала волосы, привела себя в порядок и, раздевшись догола, легла на перины сверху. Жарко же. Уж так-то кавалер не посмеет не обратить на нее внимания.

Он пришел, сел на кровать, стал стягивать сапог с больной ноги. Сопел, останавливался для передышки. Снять сапог сам кавалер мог, но для него это было дело непростое. Брунхильда встала, подошла и взялась за сапог. Волков вытянул ногу, и красавица легко стащила обувь. И тогда кавалер оглядел ее с ног до головы. Она, как, впрочем, и всегда, была прекрасна. Положил руку на ее бедро, погладил живот и спросил:

— Поздно уже, чего не спишь?

А она не отошла и не отстранилась, наконец получила возможность заговорить с ним:

— Не спится, как же девице спать перед выданьем? — Волков посадил ее рядом с собой. Стал глядеть на нее и гладить по волосам, по спине. — Ну, что молчите? — Она заглядывала ему в глаза. — Скажите уж, если не нужна вам.

— Нужна, — сказал он. — Такой, как ты, у меня не было никогда.

— Так берите меня сами замуж! — заговорила девушка со страстью. — А не хотите, так не берите, просто стану при вас жить. Хоть и не любо мне то, но согласна жить, как сейчас живу.

— Нет, — возразил Волков спокойно, продолжая гладить ее волосы и взгляда от нее не отрывая. — За графа пойдешь.

— Вижу, что люба вам, — бросила девушка зло, — а за старика меня отдаете. Видно, много он вам предложил. Уж хоть сказали бы, сколько за меня выручили. Ну? Мне, может, для спеси знать хочется, сколько стою я?

Волков встал и в одном сапоге подошел к сундуку, отпер его, достал из него бумагу, развернул и, подойдя к Брунхильде, протянул ей:

— Читай, ты ж теперь грамотна.

Она схватила бумагу ручками своими цепкими, кинулась к лампе, села, стала читать. Прочла, подняла голову:

— Поместье? Вам будет?

— Почему мне-то? — Он усмехнулся. — Читай, бестолочь. Видишь, написано — Вдовий ценз.

— А что это?

— Это то, что ты получишь по смерти графа. То, что будет тебе и детям твоим после его смерти.

— Так то не вам?

— Нет, то тебе, и еще две тысячи талеров серебра получишь после венчания.

— А может, мне всего того и не нужно, — вдруг проговорила красавица и небрежно кинула бумагу на перину.

— Дура! — сказал кавалер беззлобно. — Не понимаешь, что ли. До конца дней будешь с серебра есть. Дети твои будут детьми графа, они будут Маленами, понимаешь? Маленами! Родственниками герцога! Имение твое в год хороший станет давать тысячу талеров. Тысячу! Харчевня твоего папаши сколько приносила? Тридцать шесть талеров в год? Сорок?

— Да плевать мне на ваши тысячи! — произнесла Брунхильда высокомерно. — И на имения тоже. Я с вами быть желаю, а не со стариком.

— Со мной? — Да, кавалеру польстили ее слова, даже несмотря на ее дерзкий тон. — Со мной не выйдет. Сразу после твоего венчания я начну войну.

— Войну?! — воскликнула она. — Я так и знала! Я-то думаю, чего они шушукаются все время, чего затевают. Значит, войну затеваете. Из-за дурака этого Брюнхвальда? Да?

— Нет. Не