Нефритовая лиса - Крис Велрайт

Ицин не ответила. В её руке лежала тяжёлая бронзовая шпилька с выгнутым кончиком и декоративной головкой. Она смотрела на её закруглённый, тупой конец. Наверное, в книгах женщины натачивали их заранее, готовились. Это была глупая идея. Безумная. Но она не могла сидеть, просто ожидая конца.

И тут — удар в дверь.

Резкий, тяжёлый. Так, как бьют плечом или ногой.

Наверное, они пытаются выломать её.

Ицин с отчаянием посмотрела на Фань. Та молча протянула к ней руки, как это делают матери — не ради защиты, а просто чтобы быть рядом. В груди Ицин всё сжалось. От жалости к себе, от ужаса, от беспомощности. И от жуткого, животного желания быть хоть с кем-то в свой, возможно, последний час. Она отпустила шпильку, и та с глухим звоном упала обратно в шкатулку.

Ицин подползла к Фань и обняла её. Слёзы снова текли по её щекам. Фань дрожала так же, как и она.

В тот момент они были не наложницей и дочерью господина. Они были просто двумя женщинами, которым очень не хотелось умирать.

— Знаешь, — внезапно прошептала Фань, — на самом деле я всегда хотела дочку.

Она говорила тихо, едва слышно, будто боялась, что слова нарушат хрупкую тишину.

— Да, сын — это то, что делает тебя особенной в глазах семьи и общества. Да, он даст тебе власть в доме, надежду на будущее. Но только дочь может понять всё, что приходится выносить женщинам. Только она знает, каково это — бояться, терпеть, молчать, улыбаться, когда внутри всё горит.

Ицин вздрогнула, чувствуя влажные от крема руки на своих. Если бы так думала её мать…

— Тай Дзяо — глупая женщина, — продолжила Фань, будто угадав ее мысли. — Мы, женщины, да, мы — инструменты. Инструменты, чтобы наш род стал сильнее, богаче. Но мы не только это. Мы — те, кто несёт в себе боль молча. Кто шьёт, когда другие воюют. Кто слушает, когда другие приказывают. Кто растит, когда потом их детей забирают. Разве я не права, Ицин?

Она немного помолчала, а потом добавила:

— Мужчины не знают, что такое быть женщиной. Только мать знает, что чувствует её дочь. И только дочь — когда-то — поймёт, зачем мать была жестокой. Мы связаны не узами крови, а этим общим, вечным знанием. Знанием боли. Знанием страха. Знанием, как выживать.

— Поэтому мы должны держаться друг за друга, — прошептала она. — Потому что, когда мужчины нас оставят — мы останемся друг у друга.

— Мы с тобой оказались по разные стороны, — сказала она после короткой паузы, — но я считаю, что ты очень способная девочка. Если бы всё было иначе… мы могли бы даже стать друзьями.

Ицин не находила слов для ответа. Сказанное больно резануло в груди. Было слишком неожиданно, слишком тепло, слишком правдиво.

Больше они ни о чём не разговаривали.

Шум за дверью стих, и сложно было сказать, сколько они ещё так просидели — прижавшись друг к другу, согреваясь телами и дрожа от страха и ночного холода.

Комната будто застыла во времени. Тишина тянулась вязко, обволакивая всё вокруг. Ни одна из них не решалась пошевелиться — как будто любое движение могло разбудить ту самую беду, что таилась за дверью.

В какой-то момент дрожь стала тише. Плечи расслабились. Голову Ицин клонило к плечу Фань. Возможно, они даже задремали — не по-настоящему, но впали в ту дремоту, когда сознание больше не может удерживать страх.

И вот тогда, едва заметно, первые лучи солнца пробились сквозь щели в ставнях.

Свет был бледным, робким, как ребёнок, заглядывающий в незнакомую комнату. Он скользнул по полу, по пальцам, блестящей шкатулке, по локтям, стиснутым в объятии, по бледным щекам и заплаканным глазам.

Ночь закончилась.

Глава одиннадцатая

Утро после ночного ограбления было не менее ужасным. Гостиница словно очнулась от кошмара: перекошенные ставни, следы крови на пороге, разбитые фонари, оборванные занавеси на втором этаже. В коридорах пахло гарью и страхом.

Несколько тел стражников уже унесли. Трое — мертвы. Двое ранены. Их увезли в лечебницу при храме, никто не знал, выживут ли. Вещи из сундуков были разбросаны по внутреннему двору. Мешки с тканями порваны, часть шелков оказалась в пыли. Несколько статуэток разбиты. Один из ящиков с благовониями пропал полностью.

Хозяин гостиницы метался по залу, выкрикивая проклятия и жалобы. Его голос был громким, но хриплым от бессонной ночи.

— До вас у меня НИ РАЗУ не было грабежей! Ни разу! — кричал он, стуча ладонью по столу. — Вы что, за собою приводите беду⁈ Они ведь пришли за вами, не за нами! Теперь окна разбиты, крыша пробита, стены в саже, слуги в страхе. Кто мне всё это возместит⁈

— Мы ваши гости, — спокойно ответил отец, хотя голос его был напряжён. — Мы прибыли в ваш город, не зная ни мест, ни обстановки. Если в доме что-то происходит, виноват хозяин, а не гость. Мы пришли под вашу крышу. Это ваша ответственность.

Хозяин гостиницы от возмущения захрипел. Он хлопнул по груди и почти задохнулся от слов, не находя, чем парировать. Но тут вмешался Чжэнь.

— А может, вы сами всё это и подстроили? — его голос был мягким, но в нём сквозила опасная насмешка. — Кто знает, может, вы привели грабителей в надежде поживиться нашим добром. И теперь изображаете возмущённого. Разве не удобно? И гостей обвинить, и деньги потребовать.

Хозяин гостиницы побледнел.

— Я⁈ — прошипел он. — Я больше тридцати лет держу это место! Я кормил стражу, поил чиновников, и ни один из них не посмел бы…

— Вот именно, — продолжил Чжэнь, — вы всех кормили и поили, и всем всё рассказывали.

— Да я бы никогда! — возмутился хозяин гостиницы. Его голос стал громче, лицо покраснело. — Какой наглый у вас сын!

Отец поднял руку:

— Хватит. Мы заплатим только за ночлег. У нас и своих потерь, как видите, немало.

Хозяин гостиницы вытер лицо и, не сказав больше ни слова, скрылся за стойкой. Напряжение повисло в воздухе. Все смотрели друг на друга с недоверием. Это было только начало.

Ицин вместе с матерью и наложницей наблюдали за всем этим со второго этажа. Они стояли у перил галереи, заглядывая вниз, и в их молчании было больше