Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Не лгите мне и не изворачивайтесь, — строго произнес кавалер. — Я все знаю.

Госпожа Эшбахта поглядела на замершую госпожу Ланге. Та стояла у стола, чуть поодаль, лицо Бригитт было удивленным и даже испуганным. Видно, и для нее этот разговор стал неожиданностью. Сама она не шевелилась, кажется, даже не дышала.

— Я не понимаю, о чем вы, — наконец с вызовом проговорила Элеонора Августа. — То все глупые наветы, я уже и не помню, когда видела господина фон Шауберга.

— Значит, не видались с ним давно? — зловеще переспросил кавалер. — Что ж, может, вы с ним и не виделись с последней вашей встречи в замке вашего отца, но письма вы ему пишете постоянно.

— Вздор! — Элеонора Августа вскочила. — Навет и вздор!

Женщина покраснела, она смотрела на мужа и просто пылала, словно ее поймали на низком и постыдном поступке.

— Навет? — Волков усмехнулся, ему сейчас даже ее жалко не было. Он сказал твердо: — Госпожа Ланге, ступайте в покои госпожи Эшбахта и возьмите бумаги, что лежат у нее в сундуках.

— Не смейте, Бригитт! — воскликнула госпожа Эшбахта. Повернулась к кавалеру и заговорила возбужденно: — Неужели вы осмелитесь? Это низкий поступок даже для вас!

Бригитт с ужасом смотрела на него и не двигалась.

Волков опять усмехнулся, его начинала забавлять эта ситуация. Наглость его жены не знала пределов.

— Ступайте, госпожа Ланге, ступайте и принесите мне бумаги, что лежат в сундуках госпожи Эшбахта.

— Я сама пойду, — воскликнула Элеонора Августа и принялась выбираться из-за стола.

— Остановитесь! — рявкнул Волков и ударил рукой по столу. — Я запрещаю вам двигаться! Идите, госпожа Ланге, и принесите мне бумаги.

— Не делайте этого, Бригитт, — прошептала Элеонора Августа.

— Принесите мне бумаги, госпожа Ланге, не то я велю моим людям их принести. Неужели вы хотите, чтобы мужчины копались в сундуках госпожи Эшбахта?

Бригитт колебалась, и тогда Волков повысил голос:

— Ступайте, госпожа Ланге, немедля, я приказываю вам.

Она поклонилась молча и пошла, а Элеонора Августа рухнула на свой стул, закрыла лицо руками и зарыдала. Но слезы эти не вызывали у кавалера жалости. Опять ему было скорее смешно, чем жалко.

Он еще ночью решил, что убьет фон Шауберга, но скрывать этого не будет. Скрывать — это низко, ему скрываться нет нужды, не вор он. Наоборот, он всем об этом заявит. Пусть все знают о том, что кавалер Фолькоф приказал убить этого подлеца. И для этого ему и требовались письма фон Шауберга.

Бригитт, наконец, спустилась в обеденную залу, неся пачку знакомых Волкову бумаг. Молча положила письма пред ним на стол. Да, это были те самые письма.

— И что вы собираетесь с ними делать? — оторвала руки от заплаканного лица Элеонора Августа, затем поднялась и сделала шаг к Волкову. — Отвезете их отцу, чтобы он судил его, или, может, отдадите их вашим любимым попам, чтобы просить развода?

— Зачем мне это, мне не нужны чужие суды. Ни мирские, ни церковные. Здесь, в Эшбахте, я сам сеньор, сам судья, — отвечал кавалер, улыбаясь ей. — Я сам вас осужу и повешу на воротах.

— Вы… — Глаза Элеоноры округлились, она не могла поверить в это. — Вы не посмеете казнить женщину.

— Отчего же? — Кавалер вдруг резко встал, на его лице и тени благодушия не осталось, он сделался страшен, лицом темен. — Видно, вы не слыхали о прозвище моем, не знаете, с кем делите стол и постель. Так узнайте, кличут меня Инквизитором, но не потому, что я сан святой имею или святому розыску служу, а потому, что я уже жег подлых бабенок, — он произносил эти слова, тщательно выговаривая их, — казнил огнем еще до того, как меня святые отцы к себе в розыск пригласили. Неужто думаете, вас не казню? Вы, наверное, уже по одежде моей поняли, что дело серьезно, ведь нечасто я так одеваюсь, поняли уже, что собрался я вас судить.

— Вы не посмеете, — прошептала Элеонора Августа, — я дочь графа, я из дома Мален, весь мой дом на вас ополчится.

— Дом ваш? — говорил он все так же холодно. — Я кантонов горских и тех не боюсь, хотя знаю, что они никого в плен не берут, вы и вправду думаете, что я семьи вашей испугаюсь?

— Все будут против вас, все, и церковь тоже, — шептала она в ужасе. — Не смеете вы меня судить.

— Все будут против меня? — Он наконец успокоился и снова опустился в кресло.

Элеонора Августа до сих пор держалась за край стола, чтобы не упасть, она была бледна, и голова ее кружилась. Как супруг ее сел, так и она хотела сесть, ноги ее не держали, но Волков ударил по столу ладонью:

— Не дозволяю вам сидеть, стойте!

— Я… Я Элеонора Августа фон Мален, — прошептала она, — я не буду стоять, когда вы сидите.

— Будете стоять, пока я вам велю, — рычал Волков. — Вы, Элеонора Августа фон Мален, отравительница. И вы будете стоять в моем доме, пока я не дозволю вам сесть.

Она раскрыла рот, словно не хватало ей воздуха, будто вода кругом и нечем ей дышать.

В доме висела гробовая тишина, госпожа Ланге тоже словно не дышала, дворовые люди не шевелились в кухне, даже кони за окном и те не храпели и не звенели уздой.

— Это… это неправда, — наконец произнесла Элеонора Августа. — Это неправда, я не отравительница. Вы на меня наговариваете. Пусть люди решат, так ли это… Пусть суд меня судит. Люди, а не вы…

— Люди? — Волков засмеялся. — Всё дураком меня считаете, думаете, суд графства Мален судить вас будет? Суд с судьишками, что вашему батюшке руки целуют? Нет, я попрошу сюда священный суд Инквизиции. — Он наклонился к ней и сообщил радостно: — Святые отцы судить вас будут. Такого суда вы хотите? И, чтобы вы знали, по закону земли Ребенрее отравителя казнят через варение в кипятке.

Элеонора Августа покачнулась, схватилась за грудь, глаза ее были раскрыты широко, смотрела она на мужа с ужасом. Не подхвати ее госпожа Ланге, так упала бы мимо кресла. Бригитт усадила госпожу, а Волков с удивлением заметил, что в красивом лице госпожи Ланге и намека на жалость нет. Презрение, злорадство, холодность — все что угодно, но только не жалость. И подхватила она Элеонору не из дружелюбия, а больше по привычке.

— Успокойтесь, госпожа Эшбахта, — наконец произнес Волков. — Никакого суда не будет. Госпожа Ланге, принесите супруге моей пива.

Бригитт быстрым шагом ушла на кухню, а Элеонора смотрела и, кажется, не верила ему.

— Благодарите Бога и помните, я прощу вас и