Шелковый Путь - Колин Фалконер

Но как объяснить это Уильяму?

Сокровищница находилась в одном из больших дворцов по другую сторону великого двора; это был просторный зал, темный от вишневого дерева, открытый в сады с одной стороны. Сам Ахмад был магометанином в белых одеждах с седой бородой. Он сидел, скрестив ноги, на богатом ковре цвета бургундского вина и павлиньей синевы, в окружении своих прислужников, а вокруг него на коврах лежали свитки на деревянных стержнях, счеты и стопки бумаги тутового цвета.

Жоссерану без церемоний вручили несколько листов этой бумаги. Это, как объяснил Ахмад, было в обмен на серебряное кадило и серебряный крест Уильяма, которые следовало немедленно отдать. Теперь они были собственностью Императора.

И его бесцеремонно выпроводили.

— Эти татары, я не понимаю, — сказал Жоссеран Уильяму. — Они завоеватели всех земель, по которым мы ехали эти шесть месяцев, и все же они позволяют магометанам и идолопоклонникам свободно исповедовать свои религии. Более того, они даже принимают их богов. Говорят, любимая жена Хубилая — идолопоклонница и поклоняется этому Боркану. В Фергане Кайду был открытым магометанином. А по всем донесениям, жена Хулагу — несторианка.

— Это их слабость, — ответил Уильям. — Слабость, которую мы должны использовать.

— Или, скорее, их сила? Некоторые назвали бы такую терпимость добродетелью.

— Истинная вера не терпит терпимости! Это оскорбление для единого и истинного Бога! У этих татар нет постоянного бога, поэтому они ищут другого. Вот почему Господь привел нас сюда. Чтобы показать им единый и истинный путь.

«Возможно, — подумал Жоссеран. — И все же дела в Святой земле могли бы пойти для нас всех лучше, прояви мы хоть немного их выдержки».

Уильям прочел его мысли.

— У тебя еретические мысли, тамплиер. Если бы не защита твоего ордена, ты бы давно оказался перед инквизитором.

— Я знаю лишь то, что эти татары завоевали полмира, в то время как мы едва удерживаем наши немногие замки в Утремере. Возможно, нам есть чему у них поучиться.

— Учиться у них?

— Эти татары никогда не ведут войн за свою веру. Они позволяют людям самим решать, какого бога им выбирать. Они не подавляют ни одной идеи. Они впитывают что-то от каждого, и это делает их сильнее, а не слабее.

Уильям с ужасом уставился на него. «Без сомнения, он уже мечтает о своих тисках для пальцев и удобном костре», — подумал Жоссеран.

— Добрый христианин защищает свою веру от всех неверных. Поступать иначе — значит снова распинать нашего Господа.

— Ты священник, — сказал Жоссеран, — так что я уверен, ты должен быть прав. — Он решил больше ничего не говорить; он и так уже сказал слишком много. Он протянул Уильяму листы тутовой бумаги, которые дал ему Ахмад, и сунул их ему в руку.

— Что это? — спросил Уильям.

— Это за кадило и серебряный крест, — сказал он.

— За кадило?

— И за серебряный крест. Император завладел ими.

— Ты отдал их ему? Но они не были принесены в дар!

— Похоже, это не имеет значения. Сартак говорит мне, что все золотые и серебряные предметы в царстве по закону изымаются Императором в казну. Владеть такими металлами — преступление для всех, кроме самого Хубилая. Но взамен он дает тебе это.

Уильям уставился на листы бумаги в своей руке. Они были сделаны из коры тутового дерева и помечены киноварной печатью Императора. На обеих сторонах была надпись на уйгурском.

— Бумага? Это еще одно оскорбление?

— Они называют это бумажными деньгами. Их можно обменять на товары, как если бы это были монеты.

— Они держат тебя за дурака.

— Напротив, брат Уильям. Я ходил с Сартаком на базар и купил эти сливы за одну из таких бумажек. Торговцы безропотно взяли мою бумагу и вдобавок дали мне вот эту связку монет. — Он поднял нитку монет, каждая с отверстием в центре, нанизанных на тонкую бечевку.

Уильям уставился на него. Бумажные деньги! Кто когда-либо слышал о таком? Он повернулся к окну. С карниза крыши из расщепленного бамбука на него скалился золотой дракон.

— Я выражу протест самому Императору. Когда у нас следующая аудиенция? Нам многое нужно обсудить.

— У нас аудиенция сегодня после полудня.

— Будем надеяться, на этот раз он не будет пьян.

— Будем также надеяться, что на этот раз ты будешь говорить с ним, как подобает говорить с правителем, а не как нищий в твоей церкви, пришедший на исповедь.

— Не тебе учить меня, как вести дела Церкви!

— Я, право, не понимаю, почему Папа выбрал тебя своим посланником. Разве он ничего не говорил тебе о соблюдении приличий, когда говоришь с царевичем чужого королевства?

— Все люди равны перед Богом.

— Мы не перед Богом. Мы перед царем татар. Хороший посол должен уметь кланяться и пресмыкаться. Так почему же Папа послал тебя? Он надеялся от тебя избавиться?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что если бы я перевел все, что ты говорил, нам обоим отрубили бы головы еще в Алеппо и с тех пор еще дюжину раз.

— Меня выбрали за мое рвение и за мою любовь ко Христу, а не за то, что я искусен в словах. Бог направляет меня во всем, что я делаю.

— Или это потому, что никто другой не был достаточно безумен, чтобы на это пойти?

— Как ты смеешь так со мной говорить!

— Да, я думаю, так оно и есть. Тобой можно пожертвовать. И никто другой из близких к Папе не считал, что это правильно. — Он бросил в него остатки императорской бумаги, выходя. — Вот, — сказал он, — купи себе слив.

***

LXXVI

Для их второй встречи они встретились с Императором не в великом Зале для аудиенций, а были проведены через пару крытых ворот в святилище парка за дворцом. Этот двор, как сказал Жоссерану Сартак, был отведен для личных утех Хубилая.

Это был самый прекрасный сад, какой Жоссеран когда-либо видел. Зеленые черепичные павильоны уютно расположились среди рощ ив и бамбука, а солнце рябило, как ртуть, на неподвижной глади большого озера. Рыбы долголетия — как их называли китайцы — лениво плавали в тени горбатых мостов