Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Безусловно, иначе я бы не пришел сюда и не начал бы этот разговор, — отвечал молодой рыцарь.

— В таком случае у нас разные представления о благородстве, так как ваш фон Шауберг был любовником моей жены, и на сей раз он ехал к ней в надежде, что меня не окажется дома.

— Этого не может быть, — спокойно отвечал фон Клаузевиц.

Волков вытащил из сапога стилет и положил его на стол:

— Прежде чем я воткнул этот стилет ему в сердце, он улыбался и говорил мне, что с радостью думает о том, что я до конца жизни буду вспоминать, что он задирал подол и раздвигал ноги моей жене.

Фон Клаузевиц не ответил, вероятно, по-прежнему не верил услышанному.

— Может, желаете прочитать письма, что он писал моей жене? — вдруг с улыбкой предложил молодому человеку Волков.

— Нет-нет, — поспешно отвечал рыцарь, — не желаю.

Он молчал, глядел то на хозяина Эшбахта, то на Роху, а потом сказал:

— Если так, то вы имели полное право его убить, но вывешивать его на заборе как конокрада излишне.

А Волков вдруг обозлился:

— Он ничем не лучше конокрада или какого-то другого вора. Он вор, который ехал брать мое, и он будет висеть на моем заборе.

— Что ж, вы тут хозяин, вам решать, — ответил фон Клаузевиц.

Он поклонился и вышел.

А Волкову даже есть расхотелось после этого разговора. Видя это, монах налил в стакан воды, добавил туда капель и поднес кавалеру стакан:

— Выпейте?

— Что тут?

— Успокоительное.

Волков выпил.

— Может, и вправду снимем этого хлыща, — предложил Роха. — А то еще граф разобидится за него.

— Пусть висит, — велел кавалер таким тоном, что просить дальше у Рохи желание отпало.

Кавалер хотел, чтобы жена знала, что ее фон Шауберг еще висит на заборе. Да, пусть еще повисит. Волков встал и пошел к лестнице, что вела в спальные покои.

— Спокойной ночи, кавалер, — сказал ему Роха.

— Храни вас Бог, — напутствовал его монах.

А он ничего не ответил, словно не слышал. Дошел до покоев, открыл дверь. Там на кровати валялась в слезах госпожа Эшбахта, рядом, как и положено лучшей подруге, сидела госпожа Ланге и гладила госпожу по голове.

Бригитт, увидав кавалера, сразу встала, сделала книксен и быстро вышла из комнаты. А Элеонора подняла заплаканное лицо:

— Да как вы смеете? Убирайтесь!

— Убираться? — притворно удивился кавалер. — Отчего же я должен убираться из своей спальни?

— Убирайтесь, я прошу вас, — всхлипывала она.

— Черта с два, — холодно ответил он. — Кажется, ваш любовничек не сможет сегодня присутствовать, я попытаюсь его заменить.

— Вы никогда не сможете его заменить, — рыдала женщина.

— Но, уверяю вас, я буду стараться, — пообещал кавалер насмешливо, подходя к кровати и снимая пояс.

— Неужели даже в такой день вы не оставите меня в покое?

— Для меня это счастливый день, — отвечал кавалер, садясь на кровать и снимая сапоги.

— Я ненавижу вас! — воскликнула госпожа Эшбахта, продолжая рыдать. — Ненавижу! Понимаете?

— Ну, я вас тоже не обожаю, ничего страшного, не всем удается вступить в брак по любви. Такие обычно только у холопов выходят. — Он откровенно смеялся над ее слезами: — Ну, идите сюда, моя дорогая, ваш фон Шауберг перед смертью рассказывал, как раздвигал вам ноги, мне самому даже захотелось.

— Я не хочу вас видеть! Не хочу вас видеть! — выла Элеонора Августа.

Но Волков тянул ее к себе:

— Это легко устроить, повернитесь ко мне… спиной.

— Вы просто вонючее животное, просто животное! — кричала госпожа.

— Мы отличная пара: вонючее животное и распутная бабенка-отравительница, — со смехом отвечал он. — Не зря Господь свел нас.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀

Глава 42

⠀⠀

И рассеченную голову сеньора он тоже предпочитал не замечать. Ну, порубили ему голову и порубили, дело обычное для человека со стремлениями. Всем известно, что сеньор Эшбахта воинственен. Был бы тих, и голова осталась бы цела. Сеньоры разные бывают: бывают тихие, бывают воинственные и буйные, что или из войн, или из турниров не вылезают. Вот этот — так в войнах и сварах живет. Отчего же его голове целой оставаться?

И вообще, не для того капитан сюда приехал, чтобы мертвяками на заборе и ранами сеньора интересоваться. У господина Тайленриха имелось и свое дело.

В доме пахло кофе. Тайленрих к запаху такому был непривычен, этот аромат показался ему хоть и не противным, но резким. Волков сидел с утра, накинув на плечи теплое одеяло, хотя в доме тепло было. Перед ним стояла чашка с кофе, в которой таял большой кусок самых густых сливок. Кавалера знобило, и от этого монах был неспокоен. Не отходил брат Ипполит от хозяина Эшбахта, отирался тут же, все мешая и мешая снадобья в глиняной миске.

Обедать было еще рано, а от предложенного кофе капитан отказался, согласившись на хорошую кружку пива: с дороги хорошо выпить пива.

А господин Эшбахта начал было гадать о цели визита капитана из Фринланда, разумно полагая, что купчишки прислали его с новостями о затеянном недавно торговом деле.

Нет, не угадал он. Капитан был по другому делу, по очень приятному для кавалера делу.

— Недавно вышел меж вами и капитаном фон Финком раздор, — заговорил Тайленрих после того, как Волков предложил ему сесть.

Волков кивнул: да было такое.

— Капитан обдумал все на досуге и согласился с тем, что правы были вы, а не он.

Обдумал на досуге? Ничего он не обдумывал. Видно, что письмо кавалера дошло до архиепископа, и тот в свою очередь написал фон Финку. Так ласково написал, что уже и гонец от фон Финка у Волкова сидит.

— Что ж, лучше поздно, чем никогда, — согласился кавалер.

— И помня, что раздор вышел из-за пустяка…

«Богатый вы, видимо, человек, Тайленрих, если для вас пятьдесят талеров — это пустяк».

Тайленрих полез под плащ и достал оттуда увесистый кошелек.

— Капитан фон Финк просит принять эти пятьдесят монет вместе с глубочайшими сожалениями о раздоре и с извинениями за несдержанные слова.

Он положил деньги на край стола.

— Рад, очень я рад,