Белый Шанхай - Эльвира Барякина

Переполненный поезд кое-как добрался до Нанкина. Дорогой солдаты прицепились к Олману и Климу, но быстро отстали, когда они в два голоса начали орать на них по-китайски.

Зеленые холмы, река цвета жидкого чая с молоком. В синеватом тумане – резной профиль далекой пагоды.

– Древняя столица – очаг культуры, – сказал Олман, когда рикша вывез их к огромной мрачной городской крепости.

У стены сидели два десятка преступников с деревянными колодками на шеях.

Клим был сух, глух, бессловесен: все чувства притуплены. Взгляд выхватывал раздражающие подробности: Тони засмеялся, и у него от верхних зубов к нижним протянулась ниточка слюны. Из корзины в ногах нестерпимо пахло копченой колбасой. Тюремная передача: теплое шерстяное одеяло, три пары чулок, средство от клопов, англо-китайский разговорник и антисептики – господи, как это все неприменимо к Нине!

Полное одеревенение. Сидишь в коляске, подпрыгиваешь на ухабах; руки как лишние – не знаешь, чем занять.

Начальник тюрьмы сказал, что Нина плыла на советском пароходе «Память Ленина» вместе со своей родственницей Фаней Бородиной и тремя дипкурьерами. Их арестовали за попытку свержения правительства и нелегальный провоз боевой техники. Они сначала содержались под домашним арестом, потом их перевели сюда, в Нанкинский острог, а теперь отправили в Пекин – на суд. Генерал Собачье Мясо передал их своему союзнику – маньчжурскому маршалу Чжан Цзолиню.

– Фаня Бородина – это супруга главного советника при Гоминьдане? – уточнил Олман.

– Именно.

Клим с Тони переглянулись.

– Почему они решили, что Нина ее родственница? – шепотом спросил Клим.

Тони незаметно наступил ему на ногу: так надо.

– А команда парохода где? – вновь обратился он к начальнику тюрьмы.

– Их в кандалах отправили в Сучжоу. Они небольшие люди – никто с ними церемониться не будет. А жена советника – все-таки величина.

– Большое вам спасибо! – вежливо раскланялся Тони и сунул начальнику сверток из купюр.

– Нина специально назвалась родственницей Бородиной, – сказал он Климу, когда они вышли на улицу. – Иначе бы с ней обошлись весьма сурово. Я думаю, Чжан Цзолинь имеет большие планы на Фаню: он наверняка будет разыгрывать эту карту, чтобы повлиять на ее мужа.

Тони поманил рикшу:

– Ну что, здесь нам делать нечего, поехали назад в Шанхай.

Клим молчал всю дорогу. Молчал, пока Олман бегал по вокзалу: все кассы закрыты – опять забастовка, внезапная, как приступ эпилепсии. Молчал в порту – следующий пароход будет послезавтра. Единственная европейская гостиница, «Бридж Хаус», оказалась занятой офицерами кавалерийского полка.

– Вы как? – спросил Олман, участливо заглянув Климу в глаза.

– В порядке.

Они поехали назад в тюрьму, и Олман попросил начальника, чтобы им выделили камеру с печкой и желательно без клопов.

– Все безопаснее, чем в гостинице, – сказал он, расстилая одеяло на нарах. – Видели, как на нас на улицах смотрели?

Клим не заметил.

Поужинали копченой колбасой и прочими припасами из корзины. Тони лег и сразу засвистел носом, а Клим еще долго не мог уснуть.

Странное это чувство, когда самое дорогое, что у тебя есть, в глазах других не стоит ни гроша.

Странное это чувство, когда ты вдруг осознаешь, чтó у тебя самое дорогое. Причем не умом, а каким-то звериным инстинктом. Так ощущают внезапную нехватку воздуха.

Раньше, когда Нина уходила, когда Клим сам уходил, всегда имелся подстрочник: я могу вернуть и вернуться. Сейчас – беспомощность раненного в живот. Болевой шок, острое понимание, что из тебя вырвали кусок плоти и это необратимо. Учись, дорогой мой, жить с ампутированной сердцевиной.

Утром они проснулись от пальбы. Олман в одних кальсонах вылетел в коридор. Навстречу ему бежал начальник тюрьмы.

– Не выходите на улицу! – вопил он. Глаза его были полны ужаса. – Кантонцы ворвались в город!